libr

      А.А. Блок

      СТИХИЯ И КУЛЬТУРА

     В кн.: Блок А.А. Собрание сочинений в 8 т. М. - Л.: 1962. Т.5, с. 350-359.

      c. 350 >>

      На доклад мой, озаглавленный "Народ и интеллигенция", было сделано очень много возражений, устных и печатных. То, о чем я буду говорить сегодня, представляет развитие все той же темы.

      Защищать себя от упреков я не хочу, по защищать свою тему буду. Если у самого меня действительно не хватило голоса (как сказал Д. С. Мережковский), [1] то тема моя, я в этом уверен, рано или поздно погасит все докучные партийные и личные споры.

      Мои вопросы поставлены не мною, - их поставила история России. На один из поставленных вопросов - о "недоступной черте", существующей между интеллигенцией и народом, ответил утвердительно не я, - ответила история России. Думаю, что споры о том, совершился или не совершился крупный и очевидный факт, свидетелями которого были не только мы, но и предки наши, - надо отнести к спорам, возникающим по недоразумению, по недоверию, по непониманию; или - к спорам тактического свойства, выдерживающим критику в стенах "третьих" Дум, [2] но не на вольном воздухе жизни.

      Я думаю, что в сердцах людей последних поколений залегло неотступное чувство катастрофы, вызванное чрезмерным накоплением реальнейших фактов, часть
c. 351 >>
которых - дело свершившееся, другая часть - дело, имеющее свершиться. Совершенно понятно, что люди стремятся всячески заглушить это чувство, стремятся как бы отбить свою память, о чем-то не думать, полагать, что все идет своим путем, игнорировать факты, так или иначе напоминающие о том, что уже было и что еще будет. Другие, напротив, видят сны от "множества забот", как говорит Экклезиаст; они суетливы во всех делах своих, потому что мучатся воспоминанием и не могут припомнить; в каждом деле своем они чувствуют, что за ними стоит что-то, что одно только может разрешить сомнения и муки; а без такого разрешения - никакое дело не в дело.

      Словом, как будто современные люди нашли около себя бомбу; всякий ведет себя так, как велит ему его темперамент; одни вскрывают обойму, пытаясь разрядить снаряд; другие только смотрят, выпучив от страха глаза, и думают, завертится она или не завертится, разорвется или не разорвется; третьи притворяются, что ровно ничего не произошло, что круглая штука, лежащая на столике, вовсе не бомба, а так себе - большой апельсин, а все совершающееся - только чья-то милая шутка; четвертые, наконец, спасаются бегством, все время стараясь устроиться так, чтобы их не упрекнули в нарушении приличий или не уличили и трусости.

      Однако никто не шутил, никто не хотел ни напугать, ни позабавить. История, та самая история, которая, говорят, сводится попросту к политической экономии, взяла да и положила нам на стол настоящую бомбу. И бомбу но простую, а усовершенствованную, вроде той сверлящей и образующей аккуратные трещины пульки, которую англичане придумали для усмирения индусов. Эта пулька уже приведена в действие; пока мы рассуждали о цельности и благополучии, о бесконечном прогрессе, - оказалось, что высверлены аккуратные трещины между человеком и природой, между отдельными людьми и, наконец, в каждом человеке разлучены душа и тело, разум и воля.

      И потому, хотим мы или не хотим, помним пли забываем, - во всех нас заложено чувство болезни, тревоги, катастрофы, разрыва. Это чувство разрыва никто
с. 352 >>
не станет отрицать в целом, по, чуть только попытаешься перевести его на конкретное, - немедленно найдутся ярые отрицатели болезни и защитники своей цельности. Можно было быть заранее уверенным, что, как только заговоришь о разрыве между народом и интеллигенцией, найдутся люди, отрицающие даже возможность разрыва или просто переводящие разговор на домашние дела. Если заговоришь о том, что не благополучно ни в одной семье, сейчас же найдется семьянин, который скажет, что он живет двадцать пять лет в мире и согласии с женой и детьми. Если скажешь, что наука бессильна перед провалом южной Италии, [3] сейчас же поднимется геолог и заявит, что в Калабрии не отвердела земная кора и что наука если еще и не совсем победила природу, то через три тысячи лет победит.

      Когда я оговорился, что есть, может быть, часть интеллигенции, не оторванная от народа, некоторые мои оппоненты обрадовались чрезвычайно. Г-н Чулков заявил печатно, [4] что вся моя тема, в сущности, совсем не об интеллигенции, а о декадентах и что вся масса уездных врачей, фельдшеров и проч. живет с народом душа в душу; но стоило ли "огород городить", если дело идет всего только о том, что декаденты отделены от народа? И будто уж так благополучно живется уездным врачам среди русских мужиков? Откуда такой оптимизм? Неужели так существенна моя оговорка? Ведь исключения подтверждают правило; а счастливыми исключениями, людьми, способными идти навстречу народу, являются как раз передовые люди, вдохновляемые своим трудом, стоящие на честном посту, охраняющие от врага своих невидимых, спящих друзей.

      Но бывает и бывало уже так, что всю ночь напролет стоит стража на башнях, охраняя сон своих. Наступает утро, и уже одни только передовые посты оказываются налицо. Они стояли высоко и думали высокую думу, но тех, во имя кого они не спали всю ночь, нет уже на лице земли: их похитила стихия - подземная, или народная, ночь. Астрономы наблюдали звезды из горных обсерваторий, человеческие умы работали неустанно, и ни одна машина не ошиблась в ту ночь, когда побережья южной Италии стерлись с лица земли.

      с. 353 >>

      Если бы тема моя была философской темой или касалась политической злобы дня, я не имел бы права говорить таким языком. Но тема моя - не философская и не политическая. Если я не исчерпываю всех вопросов, прилегающих к ней, то она сама намечает их, как знают это те, кто действительно услыхал меня. Для того чтобы отвечать на недоумения противников, я считаю себя вправе не прибегать к определению понятий, но считаю своим долгом развивать и углублять все ту же тему на своем языке. Я должен восходить к истокам той реки, к бурному устью которой я пришел со стороны.

      Когда я заговорил о разрыве между Россией и интеллигенцией, более всего поразил меня удивительный оптимизм большинства возражений: до того удивительный, что приходит в голову, не скрывается ли за ним самый отчаянный пессимизм? Говорил я о смерти, мне отвечали, что болезнь излечима. Вспоминались слова умирающего Ивана Ильича у Толстого: "Дело не в блуждающей почке, а в жизни и смерти". [5] Я говорил о расколе, мне говорили, что нет раскола, да и нечему раскалываться. Я говорил о том, что мы любим и ненавидим вместе далекую от нас Россию - набегающую гоголевскую тройку; мне отвечали: "Мы сами - Россия".

      Страшно слышать: "Болезнь излечима, болезни нет, мы сами - все можем". Когда ступишь ногой в муравейник, муравьи начинают немедленно восстанавливать разрушенное; через несколько часов им кажется, что никто не разрушал их благополучия. Они - в своей вечной работе, в своем чувстве всепоправимости, в ощущении вечного прогресса - как во сне. В таком же сне - бабочка, танцующая у пламени свечи. В том же предсмертном сне можно занести веселый хоровод вокруг кратера вулкана. Работают, поют, ведут мировые хороводы - во сне, в самозабвении, во хмелю.

      Такой же великий сон и разымчивый хмель - сон и хмель бесконечной культуры. Говоря термином Ницше - "аполлинический сон".[6] Всякий сон характеризуется тем, что все происходит в нем по каким-то чуть-чуть измененным, нездешним, неземным, нелюдским законам. Например, по муравьиным законам. Солнце
с. 354 >>
восходит, и солнце заходит, идет гроза, уходит гроза, - а муравейник растет. Можно увидать себя во сне муравьем; строю, строю муравейник, лезу за хвоей на тонкую елку, ветер покачнул елку, - я падаю на землю, но немедленно начинаю взбираться опять. И так без конца, без конца. И наконец - проснуться и обрадоваться, что ты не муравей, а человек, что у тебя есть свободная воля.

      Цвет интеллигенции, цвет культуры пребывает в вечном аполлиническом сне, или - в муравьином сне. Это - бесконечное и упорное строительство, с пеной у рта, с падениями. Один сорвался - лезет другой, другой сорвался - лезет третий. И муравейник растет. Завоевана земля и недра земли, море и дно морское, завоеван воздух, который завтра весь будет исчерчен аэропланами.

      И вдруг нога лесного зверя, который десять лет ходил на водопой мимо муравейника, ступает в самую середину его. Вдруг, в минуту истории, когда Толстой пишет "Войну и мир", Менделеев открывает периодическую систему элементов, когда в недрах земли поет руда, покорная человеческой кирке, когда железнодорожные поезда пожирают пространство во всех направлениях, когда император германский надменно обнимает "чудотворного строителя", благодетеля человечества, завоевателя воздуха, - в этот самый момент отклоняется в    обсерватории стрелка сейсмографа.

      Еще неизвестно, где произошло событие, какое событие. Через день телеграф приносит известие, что уже не существуют Калабрия и Мессина - двадцать три города, сотни деревень и сотни тысяч людей. Нахлынувший океан и проливной дождь затопили все, чего не поглотила земля и не выжег огонь. Мы знаем, что значат благоуханные имена Калабрии и Сицилии, но только молчим и бледнеем, зная, что если исчезли на земле древние Харибда и Скилла, то впереди в сердце нашем и в сердце нашей земли - нас ждет еще более страшная Харибда и Скилла. Что можем мы, пребывающие в аполлиническом, в муравьином сне? Мы можем только облекаться в траур, праздновать свою печаль перед лицом катастрофы; броненосец приспус-
с. 355 >>
кает флаг до половины флагштока - как бы в знак того, что флаг спущен в самом сердце нашем.

      Перед лицом разбушевавшейся стихии приспущен надменный флаг культуры.

      Да, перед событиями в Сицилии и Калабрии мы только и можем, что торжественно приспустить флаг. Ведь отклонилась только стрелка сейсмографа. Ученые сказали только, что югу Италии и впредь угрожают землетрясения; что там еще не отвердела земная кора. А уверены ли мы в том, что довольно "отвердела кора" над другой, такой же страшной, не подземной, а земной стихией - стихией народной?

      Мы делаем все, что можем. Король воротился с охоты, папа отменил аудиенцию. [7] Все аккредитованные при итальянском дворе послы выразили соболезнование, военные суда спустили флага. Судно, отправленное на розыски города, не нашло места, где он был. Русские матросы - "popolo d' eroi" (*)- являют чудеса самоотвержения, [8] копаясь в миазмах заразы, в которые в десять секунд превратились человеческое мясо и морской ил. Ползут поезда, нагруженные мертвецами, архиепископ носит мощи св. Агаты, смирительницы подземных сил. Телеграф стучит по всей Европе; а у нас не хватает извести, чтобы засыпать бывшую Мессину. Вульгарные слова газетных телеграмм приобретают силу древних итальянских хроник; а из Этны вырываются столбы желтого дыма. Сицилия продолжает содрогаться, и нам не усмирить ее дрожь.

      Неужели этим фактам нужно противопоставлять оптимизм? И неужели нужно быть пессимистом или человеком суеверным, чтобы указывать на то, что флаг культуры может быть всегда приспущен, если приближается гроза?

      Не раз уже сотрясала землю подземная лихорадка, и не раз уже мы праздновали свою немощь перед мором, трусом, гладом и мятежом. Какая же страшная мстительность должна была за столетия накопиться в нас? Человеческая культура становится все более железной, все более машинной; все более походит на гигантскую

      * Народ героев (итал.). - Ред.
с. 356 >>
лабораторию, в которой готовится месть стихии: растет наука, чтобы поработить землю; растет искусство - крылатая мечта - таинственный аэроплан, чтобы улететь от земли; растет промышленность, чтобы люди могли расстаться с землею.

      Всякий деятель культуры - демон, проклинающий землю, измышляющий крылья, чтобы улететь от нее. Сердце сторонника прогресса дышит черною местью на землю, на стихию, все еще не покрытую достаточно черствой корой; местью за все ее трудные времена и бесконечные пространства, за ржавую, тягостную цепь причин и следствий, за несправедливую жизнь, за несправедливую смерть. Люди культуры, сторонники прогресса, отборные интеллигенты - с пеной у рта строят машины, двигают вперед науку, в тайной злобе, стараясь забыть и не слушать гул стихий земных и подземных, пробуждающийся то там, то здесь. И только иногда, просыпаясь, озираясь кругом себя, - они видят ту же землю, - проклятую, до времени спокойную, - и смотрят на нее как на какое-то театральное представление, как на нелепую, но увлекательную сказку.

      Есть другие люди, для которых земля не сказка, но чудесная быль, которые знают стихию и сами вышли из нее, - "стихийные люди". Они спокойны, как она, до времени, и деятельность их до времени подобна легким, предупреждающим подземным толчкам. Они знают, что "всему свое время и время всякой вещи под небом; время рождаться и время умирать; время насаждать и время вырывать посаженное; время убивать и время врачевать; время разрушать и время строить" (Экклезиаст).

      Какой-то земной промысел им нужней и родней промышленности и культуры.

      Они тоже пребывают во сне. Но их сон непохож на наши сны, так же как поля России непохожи на блистательную суетню Невского проспекта. Мы видим во сне и мечтаем наяву, как улетим от земли на машине, как с помощью радия исследуем недра земного и своего тела, как достигнем северного полюса и последним синтетическим усилием ума подчиним вселенную единому верховному закону.

      с. 357 >>

      Они видят сны и создают легенды, не отделяющиеся от земли: о храмах, рассеянных но лицу ее, о монастырях, где стоит статуя Николая Чудотворца за занавесью, не виданная никем, о том, что, когда ветер ночью клонит рожь, - это "Она мчится по ржи", [8] о том, что доски, всплывающие со дна глубокого пруда, - обломки иностранных кораблей, потому что пруд этот - "отдушина океана". Земля с ними, и они с землей, их не различить на ее лоне, и кажется порою, что и холм живой, и дерево живое, и церковь живая, как сам мужик - живой. Только все на этой равнине еще спит, а когда двинется, - все, как есть, пойдет: пойдут мужики, пойдут рощи по склонам, и церкви, воплощенные богородицы, пойдут с холмов, и озера выступят из берегов, и реки обратятся вспять; и пойдет вся земля.

      Я хочу привести два письма, большой, по моему мнению, ценности. Одно - письмо крестьянина, [10] рисующее настроение одной из северных губерний; другое - письмо сектанта, адресованное Д. С. Мережковскому.

      "Только два-три искренних, освященных кровью слова революционеров, - пишет крестьянин, - неведомыми, неуследимыми путями доходят до сердца народного, находят готовую почву и глубоко пускают корни, так, например: "земля божья", "вся земля есть достояние всего народа", - великое, неисповедимое слово... "все будет, да не скоро", - скажет любой мужик из нашей местности. Но это простое "все" - с бесконечным, как небо, смыслом. Это значит, что не будет "греха", что золотой рычаг вселенной повернет к солнцу правды, тело не будет уничтожено бременем вечного труда.

      Наша губерния, как я сказал, находится и особых условиях. Земли у нас много, лесов - тоже достаточно. Аграрно, если можно так выразиться, мы довольны...

      Наружно вид пашен губернии крайне мирный, пьяный по праздникам и голодный по будням. Пьянство растет не по дням, а по часам, пьют мужики, нередко бабы и подростки. Казенки процветают, яко храмы, а хлеба своего в большинстве хватает немного дольше Покрова... Вообще мы живем как под тучей - вот-вот грянет гром и свет осияет трущобы земли..."

      с. 358 >>

      А вот отрывки из письма сектанта: "Как известно, нас называют рационалистами. Находятся такие курьезные историки, которые ведут нашу родословную чуть ли не от самого Лютера... Не верю я им... Русский народ недаром слывет самым одухотворенным...

      Если внимательно всмотреться в наше сектантство (автор письма говорит обо всех сектантах, даже о духоборах), то придется развести руками и согласиться, что мы никогда не были рационалистами, а были и суть - мистики   самой чистой воды.

      Мистики мы особого рода: на русский лад. Мы действительно люди земли, ибо веруем, что Тысячелетнее Царствие наше будет не за гробом, не на небе, а на земле... Все наши воздыхания можно смело свести на краткую молитву: "Да приидет царствие твое, как на небе, так и на земле".

      Немногие подозревают эту нашу грядущую Валгаллу - Сион.

      Скажу вам еще, что не раз в наших деревнях подымались ложные тревоги. Народ бросал все и бежал в Сион. Бросали посевы, дом, родных и забирали только скот с собой...

      Наши сектанты мне представляются тоже революционерами, но только их программа писалась под диктовку Неведомой Силы".

      Несмотря на реакцию, на отсутствие религиозного подъема в современном сектантстве, - "вся наша масса представляет теперь застывший поток лавы - нужно пробить верхний, зачерепевший слой, чтобы вырвалась наружу сжатая огненная сила..."

      Так вот: с одной стороны - народ православный, убаюканный казенкой, с водкой в церковных подвалах, с пьяными попами. С другой - этот "зачерепевший слой лавы" над жерлом вулкана.

      Эти - "пеньем сладкозвучным сердца погибших привлекают". Они поют:

            Ты любовь, ты любовь,
            Ты любовь святая,
            От начала ты гонима,
            Кровью политая.

      с. 359 >>

      Те поют другие песни:

            "У нас ножики литые,
            Гири кованые,
            Мы ребята холостые,
            Практикованные...
            Пусть нас жарят и калят,
            Размазуриков-ребят -
            Мы начальству не уважим,
            Лучше сядем в каземат...
            Ах ты, книжка-складенец,
            В каторгу дорожка,
            Пострадает молодец
            За тебя немножко... " [11]

      В дни приближения грозы сливаются обе эти песни: ясно до ужаса, что те, кто ноет про "литые ножики", и те, кто поет про "снятую любовь", - не продадут друг друга, потому что - стихия с ними, они - дети одной грозы; потому что - земля одна, "земля божья", "земля - достояние всего народа".

      Распалилась месть Культуры, которая вздыбилась "стальной щетиною" [12] штыков и машин. Это - только знак того, что распалилась и другая месть - месть стихийная и земная. Между двух костров распалившейся мести, между двух станов мы и живем. Оттого и страшно: каков огонь, который рвется наружу из-под "очерепевшей лавы"? Такой ли, как тот, который опустошил Калабрию, или это - очистительный огонь?

      Так или иначе - мы переживаем страшный кризис. Мы еще не знаем в точности, каких нам ждать событий, но в сердце нашем уже отклонилась стрелка сейсмографа. Мы видим себя уже как бы на фоне зарева, на легком, кружевном аэроплане, высоко над землею; а под нами - громыхающая и огнедышащая гора, но которой за тучами пепла ползут, освобождаясь, ручьи раскаленной лавы.

      Декабрь 1908

      *   *   *

      Комментарии

      СТИХИЯ И КУЛЬТУРА

      Впервые (в сокращенном виде) - "Наша газета", 1909, 6 января; полностью - альм. "Италии" ("Литературный сборник в пользу пострадавших от землетрясения в Мессине", М., 1909). Печатается по второму изданию сборника "Россия и интеллигенция" (1919), с проверкой по рукописи (ИРЛИ). Ср. заметки Блока в записной книжке, 20, 30 декабря 1908. Статья представляет собой обработку доклада, прочитанного 30 декабря 1908 г. в Религиозно-философском обществе. Одновременно на этом заседании был прочитан доклад Вяч. Иванова "О русской идее" ("Золотое руно", 1909, № 1), тематически близкий докладу Блока. В прениях по обоим докладам выступали Д. С. Мережковский, Г. И. Чулков, И. Б. Струве (отчет см. в "Нашей газете", 1909, 1 января, и в "Повой Руси", 1909, 3 января). Доклад Блока вызвал полемику и печати. Г. И. Чулков, возражавший Блоку по вопросу о народе и интеллигенции в статье "Memento mori" (см. прим. к статье "Народ и интеллигенция", стр. 744 наст, тома), продолжил спор в статье "Лицом к лицу" ("Золотое руно", 1909, № 1). С возражениями Блоку выступил также В. В. Розанов. В глумливом и пристрастном фельетоне "Попы, жандармы и Блок" ("Новое время", 1909, КЗ февраля) он обвинил Блока в "равнодушии", "жесткости", "глубокой безжалостности поэтического сердца", которая будто бы проявилась в стремлении эстетизировать, "приукрасить" факт мессинского землетрясения, сделать его "апокалиптичнее".

      1. В прениях по докладу Блока "Россия и интеллигенция" на заседании Литературного общества 12 декабря 1908 г. Д. С. Мережковский заявил, что у Блока "не хватило голоса", чтобы раскрыть и донести его тему.

      2. Третья государственная дума, созванная в 1907 г., закрепила союз царизма с реакционной   буржуазией.

      3. Имеется в виду сильнейшее землетрясение, происшедшее в Сицилии 15 декабря 1908 г. См. статью Блока "Горький о Мессине" (стр. 380-384 наст. тома).

      4. Речь идет о статье Г. И. Чулкова "Memento mori" ("Речь", 1908, 22 декабря). См. прим. к статье "Народ и интеллигенция"(стр. 744 наст. тома).

      5. Из повести Л. Н. Толстого "Смерть Ивана Ильича".

      6. Ф. Ницше считал, что "аполлоновское" (или "аполлиинческое") начало, проявляющееся в "образных" искусствах (живопись, скульптура), аналогично сновидению, тогда как "дионисическое" начало, характеризующее "безобразное" искусен") (музыка), соответствует состоянию экстаза, опьянения (Ф. Ницше. Происхождение трагедии. СПб., 1903, стр. 5-15).

      7. Блок использовал здесь сообщения из газет (см., например, "Речь", 1008, 19 декабря).

      8. Международная печать широко отмечала героические действия матросов и офицеров русской военно-морской эскадры (корабли "Слава", "Цесаревич", "Адмирал Макаров" и "Богатырь"), находившейся у берегов Сицилии и поспешившей на помощь к месту катастрофы.

      9. Об этом поразившем его предании, услышанном в Боблове (именин   Менделеевых, недалеко от   Шахматова), Блок неоднократно упоминает в своем юношеском дневнике (см. дневник, 12 января, 20 нюня 1902, и черновик письма к 3. Гиппиус от июля 1902 г. (т. VII наст. издания).

      10. Речь идет о поэте Н. А. Клюеве, крестьянине Олонецкой губернии.

      11. Эти частушки приводятся в письме Клюева (ЦГАЛИ).

      12. Выражение Пушкина ("Клеветникам России").