libr

     Г. Д. Деев-Хомяковский

     ПЕКАРЯ НА БАРРИКАДАХ

     В кн.: «На баррикадах Москвы». М., «Московский рабочий», 1975. с. 122-131.

     Самым крупным предпринимателем пекарского дела в России накануне 1905 г. был «придворный» пекарь Д. И. Филиппов, имевший основную базу-пекарню в Москве, на Тверской улице.

     У Филиппова только в Москве насчитывалось до 1200 рабочих. Из них на Тверской работало до 650 хлебников, бараночников, калачников, булочников, живших на хозяйской «квартире» тут же на Тверской, во дворе, на шестом этаже дома, под самой крышей. Пекаря были самыми отсталыми рабочими в общей массе пролетариата России. Большинство из них были связаны с деревней. Но и в среду пекарей начало проникать революционное влияние. В пекарнях стали появляться новые люди. Появлялись на время, оставляли новые мысли и уходили.

     К началу 1905 г. относятся первые открытые и организованные революционные выступления московских пекарей.

     К апрельской стачке 1905 г., под руководством Московского комитета большевиков, была разработана программа конкретных требований рабочих-пекарей. Нужно было видеть необычайный переполох хозяев, когда перед самой пасхой булочники забастовали. Забастовка удалась. Филиппов, боясь потерять большие пасхальные барыши, удовлетворил требования рабочих.

     Пристав и околоточные после стачки стали часто заходить не только в пекарни, но и в «спальни» рабочих.

     Много было эпизодов, связанных с этими «визитами». Так, например, зашел однажды в пекарню пристав Тверской части. Как потом выяснилось, он гнался по пятам за одним рабочим, который приносил прокламации из Московского комитета. Рабочий подмигнул товарищам. Те насторожились. И только пристав дошел до середины пекарни, как в лицо ему полетел пыльный мешок. Пристав ахнул и начал проворно протирать глаза, а в это время другой рабочий ловкой рукой накинул ему второй мешок, не менее пыльный, и пока пристав хватался за свой те качестве таких помощников-подростков меня и Егора Кормилицына.

     Иногда привезенный заказ частично увозили обратно, потому что ссыльных уже выслали. Оставшиеся булки у нас назывались «возвратом». Так было и на сей раз — вместе с пустыми корзинами мы вынесли и корзину с «возвратом». Монах при этом щедро оделил стражу булками и калачами. Мы с Кормилицыным с трудом донесли корзину до фуры и не успели запереть дверку, как возчик быстро отъехал от ворот тюрьмы.

     К нашему удивлению, доехав до дома Курникова на Новослободской улице, Монах быстро свернул во двор. Отворив дверку, он вынул корзину с «возвратом», и мы внесли ее в парадное.

     — Ну, ребята, эту корзину я оставлю в магазине Курникова, и если обо мне спросят, так скажите, что я остался с «возвратом». Теперь езжайте домой через Селезневку.— И Монах скрылся в парадном.

     Мы выехали проходным двором, как нам сказал Монах. Когда мы вернулись, нас уже ждали жандармы и полиция. Они бросились к нам, как звери к добыче. Однако в фуре были пустые корзины. — Где Монах? — горячился приказчик. Мы объяснили, что он остался в магазине Курникова сдавать «возврат». Нас еще много раз вызывали и допрашивали, а Монах как в воду канул. Только как-то дядя Кондратий, встретив нас, подмигнул нам и сказал: «Смертника спасли». Оказалось, что в корзине с «возвратом» из тюрьмы был вывезен революционер, осужденный царским судом к смертной казни. Скрывшийся от полицейских Монах вел большую революционную работу среди булочников, и нередко в евангелии у него хранились нелегальные брошюры [51]...

     В стране все выше поднимались волны революции. Революционное движение все больше охватывало и нас, пекарей. На 25 сентября 1905 г. было созвано общее собрание пекарей в надстраивавшемся корпусе Филипповской пекарни, на углу Глинищев-ского переулка.

     Во время собрания дежурные дружинники сообщили, что в Большом Гнездниковском переулке, где помещалась охранка (т. е. охранное отделение московской городской полиции.— Ред.), заметно какое-то движение городовых. Вскоре дом был окружен казаками. Не успели мы подготовиться, как раздались выстрелы в окна. Выбежавшие рабочие стали забрасывать казаков градом кирпичей, стульями, остатками строительного материала. Казаки, очевидно не ожидавшие такого отпора, повернули лошадей и удрали.

     Но вместо казаков появилась пехота. Продолжался злодейский обстрел. Среди рабочих было много раненых.

     Борьба была явно неравная. Дано было указание незаметно рассыпаться и уходить. Та часть пекарей, которая не успела уйти, забаррикадировала вход и вступила в борьбу с нападавшими. Но через разбитые окна магазина ворвались полиция и жандармы. Начался повальный обыск.

     Всех взятых в «плен» проводили сквозь строй стоявших здесь городовых и уводили в охранку. Там рабочие подвергались невероятным издевательствам. Всего было захвачено около 200 человек.

     Революционная работа среди пекарей все более расширялась. Пекаря стали посещать митинги и собрания, происходившие в доме Хлудовых на Рождественке, в помещении школы иностранной торговой корреспонденции у Никитских ворот и особенно часто в Домниковском училище и в «Аквариуме». У Патриарших прудов поместился союз булочников, который вопреки протестам меньшевиков и эсеров принял устав, предложенный большевиками.

     Наступил декабрь. К восстанию вело все предшествующее революционное движение. Начали строить баррикады, используя все, что попадало под руку: снимали ворота, валили телеграфные столбы и опоясывали улицы проволокой, опрокидывали вагоны конки (особенно много свалили их на Лесной улице), выкатывали пустые бочки, ломали железные ограды, выносили дрова и т. д.

     Вооружены мы были пистолетами; по большей части это были пистолеты системы «смит-и-вессон». Правда, к началу борьбы появились браунинги и даже винчестеры, но в очень ограниченном количестве.

     Мы стали разоружать полицейских. На углу Селезневской и Сущевской улиц стоял городовой с черной окладистой бородой. Он был известен своей особой свирепостью по отношению к .ломовым, которые стояли в доме Бакастова. Им-то и было предложено помочь нам разоружить городового.

     Один ломовой вышел из трактира Пушкарева и направился в сторону городового. Тот, увидя «пьяного» ломовика, как коршун, бросился к нему. Он схватил ломового за шиворот, но мнимый пьяница уперся. Завязалась борьба. В это время подоспевшая дружина помогла ломовику, и городовой был обезоружен. Он бежал к Сущевской части.

     Бои начались повсеместно. Нас, молодежь, десятники посылали то в одно место, то в другое.

     Горячий бой с жандармами разгорелся у ресторана «Волна» на Садовой-Каретной улице. Жандармы стремились прорваться к Сущевской части через Пименовскую, но баррикады у ресторана мешали им. Наконец жандармы выбили дружину оттуда и заняли помещение ресторана.

     Нас послали на подкрепление. Мы взяли несколько бомб-«македонок». Из помещения ресторана усиленно стреляли. Там был оставлен отряд человек в двадцать.

     Одни из товарищей отстреливались, а другие подкрались ползком к самому дому и с двух сторон бросили в ресторан «македонки».

     Жандармы выбежали на Дровяную площадь и стали быстро отступать к только что выстроенному тогда, кажется, семиэтажному дому Лобозева. Добраться до него им не удалось. Мы их окружили, увели во двор дома и там обезоружили. Но мы были еще очень наивны — отпустили наших врагов под честное слово. Ресторан еще несколько дней оставался в руках дружины, пока не был обстрелян из орудий со стороны Садовой-Спасской.

     Особенно ненавидели мы, дружинники, провокаторов-форточников. Эти мерзавцы приносили много вреда. Вот один случай. В доме Курникова на Новослободской был организован лазарет. Меня и еще одного дружинника послали на дежурство. К вечеру нужно было проводить сестру из лазарета за лекарствами в аптеку. Когда мы вышли, неожиданно раздался выстрел. Сестра вскрикнула и упала. Она была ранена в ногу.

     Собрался народ, прибежали дружинники, и мы стали осматривать все дома. Подошла пожилая женщина и осторожно указала на одно из окон: «Я видела, как огонь шел из того окна». Бросились обыскивать дом и вытащили из одной квартиры околоточного. На Миусской площади находился революционный суд, и провокатор-околоточный по приговору этого суда был расстрелян.

     Всех эпизодов не перечесть. Виноградов, командовавший этим участком, и большевики Кудинов и Щепетильников часто посылали нас за указаниями к Литвину-Седому на Пресню.

     Наши походы в разведку не всегда оканчивались более или менее благополучно. Вспоминаю поручение — спешно доставить письмо на Пресню Седому. Это было уже тогда, когда началась решительная схватка, когда Миусы и Каретный ряд обстреливались из орудий.

     Егор Кормилицын, Тимофей Миронов и я взялись за это трудное дело. Трудным оно было потому, что Александровский вокзал был уже занят царскими войсками. От вокзала по направлению к Садовой-Триумфальной шла непрерывная стрельба. На Миусскую площадь сыпались снаряды. Горели деревянные дома. И мы, три подростка, прижимаясь к стенам домов, шли один за другим, решив пробраться на Пресню через Грузины.

     На улицах почти никого не было видно, только слышались ответные выстрелы по направлению к вокзалу со стороны дружины Миусского трамвайного парка да шла усиленная перестрелка на Садовой-Каретной.

     Мы двинулись к Тверской, пробираясь около стен домов. Эта предосторожность была нужна еще и потому, что около Васильевской улицы провокаторы и полицейские стреляли также с колокольни церкви Василия Кесарийского.

     Когда мы подошли к Тверской улице и попытались высунуться из-за угла, стрельба от Александровского вокзала участилась.

     Мы поползли и достигли уже середины улицы. Еще несколько минут — и мы у цели. Еще секунда — и мы у тротуара. Но тут произошло то, о чем я без содрогания не могу вспомнить и теперь. Раздался залп. Что-то обожгло мне подбородок. Егор крепко выругался и схватился за ногу. Мы уже не ползли, а бежали. Но когда мы присели у дома на противоположной стороне и оглянулись, Тимоши с нами не было. Он лежал на мостовой лицом вниз. У меня текла кровь по левой руке, и я ощущал, что ранен в руку и подбородок. Рот был полон крови.

     Полагая, что Тимоша лег и боится бежать, мы стали ему кричать. На наш крик он не отвечал. Забыв свои раны и не обращая внимания на стрельбу, мы бросились к Тимоше. Он не шевелился. С трудом подняв, мы перенесли его в подъезд. Быстро распахнули на нем пиджак и увидели, что из его груди сочится кровь.

     Мучительная боль в ноге заставила Егора присесть. Он снял сапог. Оказалось, что пуля пробила ногу насквозь, к счастью не задев кость. К нашей радости, заметившие нас откуда-то врач и сестра Красного Креста пришли нам на помощь. Они принялись быстро перевязывать паши раны, которые оказались неопасными. Раздели Миронова, дали ему что-то выпить. Он открыл свои голубые глаза, улыбнулся. «Сообщите на родину ма...» Кровь хлынула горлом, заглушив последний звук... Тимоши не стало.

     С невероятным трудом добрались мы до Пресни. Она уже обстреливалась со стороны Ваганьковского кладбища. Зная пароль, мы пришли в штаб Пресни. Он находился в маленьком деревянном доме. Передали необходимое. Литвина-Седого мы не застали: он был на баррикадах.

     Возвращаясь, мы встретили Седого недалеко от Зоологического сада, во главе дружины. Узнав нас и получив сведения о положении дел в Миусах и на Садовой-Каретной, он быстро написал записку Виноградову и Щепетильникову.

     Уже вечерело. Мы с большими трудностями возвратились в Сущево с директивами от Седого. Оказалось, что Виноградов и Щепетильников уже перебрались из Миус в район Садовой-Каретной.

     Боевая дружина вся была на ногах. Здесь находились рабочие трамвая и конки, пекаря и кушнеревские печатники.

     Наш район обстреливался со стороны Сухаревки и со стороны Петровки, от жандармских казарм.

     Получив сообщение от Седого, Виноградов и Щепетильников стали совещаться. В этот момент прибежал начальник десятка пекарей Алексей Пегалов и сообщил, что войска прорвались через Селезневскую улицу к Подвескам и на подступах к Миусам идет бой. Щепетильников ушел вместе с Пегаловым, захватив с собой группу дружинников.

     Не прошло и пятнадцати минут, как вбежал, весь в крови, дружинник пекарь Иван Миронов, брат только что убитого нашего товарища по разведке. Он сообщил о том, что большая колонна солдат от Сухаревки прорвала баррикады у Самотеки и движется к Каретному ряду.

     Снаряды рвались всюду. Все, кто был в трактире (за исключением двух-трех раненых), выбежали. И этот момент снаряд угодил в стену дома. Мы замерли, ожидая взрыва, но снаряд, застряв в стене, не разорвался.

     Дружинники, усиленно отстреливаясь, отходили к Малой Дмитровке. Боясь окружения, Виноградов дал указание: пользуясь темнотой, отходить к Миусам.

     Оказалось, что прорыв у Сущевской части произошел по вине самой дружины, охранявшей баррикады близ Сущевской улицы, у аптекарского магазина Карро.

     Когда начался пожар домов Громовых на Миусской площади, близ трамвайного парка, представитель пожарников явился к дружине с просьбой пропустить их на тушение пожара. Руководители дружины поддались на эту удочку. Когда они освободили часть баррикады для проезда, то вместе с пожарниками прошли переодетые городовые во главе с помощником пристава. Вслед за ними проскочила и пехота. Спохватившись, дружинники открыли огонь, но было уже поздно.

     Положение создалось весьма напряженное. Все силы были сосредоточены в Миусах и у Малой Дмитровки. Однако прорыв у Самотеки дал себя быстро почувствовать. Когда стало ясно, что этот район не удержать, дружина, пользуясь темнотой, стала уходить на Пресню через Грузины и прилегающие переулки.

     Пресня горела во многих местах, но еще держалась. Зарево пожара освещало улицы Пресни и весь город. Присоединившись к пресненским дружинам, мы остались там до конца.

     Зверства царских войск не знали предела. Я был свидетелем расстрела многих детей. Когда недалеко от Ваганьковского кладбища были поставлены орудия, то группа ребятишек от Пресненского вала стала собираться около вагонов, стоявших на путях брестской железной дороги. Это были дети от восьми до двенадцати лет. Некоторые из них забрались на нагоны. В это время по детишкам началась беспощадная пулеметная пальба. От Александровского вокзала войска также стали стрелять по вагонам из винтовок.

     Таким образом, дети очутились под перекрестным огнем. Отчаянию родителей не было границ. Мы видели, как бежали матери, махая белыми платками, очевидно надеясь спасти детей, и тут же падали, расстрелянные.

     Наступил трагический день. Дружина уже получила указание о том, что в ночь нужно скрыть оружие и расходиться.

     Палач Мин обстреливал Пресню с трех сторон, но баррикады стояли.

     Подросткам было поручено вечером взорвать так называемый фугас, когда семеновцы будут подходить от Кудринской площади к Пресне. Фугас был заложен около самой большой баррикады.

     Вечером, после долгого орудийного обстрела, семеновцы двинулись на приступ. Со стороны баррикады ответа не было. В районе Горбатого моста, несмотря на то что горела фабрика Шмита, еще слышалась перестрелка. Стреляли и от Проточного переулка в ответ на огонь артиллерии с Дорогомиловского моста.

     Семеновцы с ружьями наперевес шли к нашей славной баррикаде. Вот они уже близко. Подросток-дружинник, ученик прохоровской школы, которому было поручено зажечь фитиль, сделал это слишком рано. Еще семеновцы были в 200 шагах, как раздался оглушительный треск от фугаса и от одновременно брошенных нами бомб-«македонок». Сами мы бросились в ворота соседних домов, ожидая нападения, но, к нашему удивлению, семеновцы отступили в беспорядке. Этот взрыв остановил палачей. Отойдя к Пресненской части, они открыли беспорядочный огонь, но наступления в этот вечер так и не возобновили.

     Рано утром озверевшие «победители» входили в опустевшую Пресню.

     Дружина рассыпалась. Большинство переправилось через Москву-реку, выше Прохоровской фабрики, в Дорогомилово, некоторые скрывались у знакомых на Пресне.

     Нам удалось вернуться в пекарню. Приступили к работе, наивно надеясь, что нас не выдадут.

     Через несколько дней, в ночь под рождество, в пекарню явилась полиция и несколько штатских, и нас прямо с работы потащили в Сущевскую часть. Издевательствам над нами не было границ. Избивали до полусмерти.

     Поместили нас в каморку метров в двенадцать.

     Сидеть здесь можно было, только скорчившись на полу.

     С воли позаботились. На восьмой день приехал к нам поверенный. Добился свидания. Кое-что спросил и записал, а главное — тихонько дал совет: Только не называйте никого по фамилиям. Будут «прашивать — говорите: все ходили, и мы ходили». Так мы и отвечали.

     После долгих издевательств нас выслали из Москвы.

     ПРИМЕЧАНИЯ.

     51. «И только позднее,— вспоминал автор,— когда мы находились в боевой дружине, выступая на баррикадах, мы узнали в «монахе» Володю Мазурина (см. «Красная Пресня в 1905—1917 годах». М., 1930, стр. 143). О В. Мазурине см. воспоминания 3. Я. Литвина-Седого.