Глава одиннадцатая

      ЖИЗНЕОБЕСПЕЧИВАЮЩАЯ И ПРЕСТИЖАЯ ЭКОНОМИКА ОХОТНИКОВ, РЫБОЛОВОВ И СОБИРАТЕЛЕЙ (II)

      1. Толова и юроки: власть первобытных сокровищ

      Считается, что Северо-Западное побережье Северной Америки простирается вплоть до мыса Мендосино в Калифорнии. Соответственно к числу индейцев Северо-Западного побережья относят нередко и аборигенов юго-западного Орегона и северо-западной Калифорнии: толова, тутутни, юроков, кароков, хупа. Однако общественная организация последних заметно отличается от той, что существовала у их северных соседей.

      Переходя к рассмотрению общественных порядков у толова, юроков и других упомянутых выше групп, мы должны сразу же сказать, что ни один этнограф не наблюдал их воочью. К тому времени, когда началось изучение этих народов, их прошлая культура давно уже была разрушена. Всё, с чем мы имеем дело, это реконструкция прошлого состояния по воспоминаниям старейших информаторов. Отсюда масса лакун, противоречий, неясностей, неточностей. Всё это кстати относится к материалу о всех вообще народах Калифорнии.

      Наиболее полно в трудах этнографов обрисованы толова. Поэтому именно их мы в первую очередь и рассмотрим. Основным занятием толова было рыболовство, охота, собирательство. Особое значение в их хозяйстве имели ловля лососи и собирание желудей.

      Важной ячейкой у них была локально-родственная группа с отцовским счётом родства. Каждая такая группа жила в селении, которое исследователи именуют и деревней и городом. С главным городом было связано несколько меньших селений, пригородов. Город вместе с пригородами был почти полностью независимой экономической единицей (369. С. 226, 235, 243-244). Средняя численность населения деревни толова - 43 человека (786. С. 65). В ней люди жили большую часть года, в частности, всю зиму. Покидали они её лишь в конце лета, когда отправлялись ловить лосося и собирать жёлуди.

      Противоречивы сведения о собственности на промысловые угодья. С одной стороны утверждается, что владела ими локально-родственная группа. И тут же добавляется, что номинальным собственником был глава группы (369. С. 235). С другой стороны говорится, что все промысловые угодья находились в частной наследственной собственности отдельных лиц. И тут же мы узнаём, что эта собственность была номинальной, ибо все родственники собственника имели право пользоваться угодиями. Лишь чужаки должны были спрашивать разрешения, которое обычно свободно давалось (С. 243).

      В обществе толова существовало достаточно резкое имущественное неравенство: были богачи и бедняки. Каждая локально-родственная группа концентрировалась вокруг определённого индивида-человека, обладавшего большим богатством. Последний не имел никакой формальной власти. У толова вообще не было должности вождя как таковой (С. 242, 244).

      Но благодаря богатству и личным качествам данный человек обладал большим влиянием. С ним считались, ему подчинялись. Поэтому исследователи говорят о нём как главаре (453. С.71). Когда в деревне была лишь одна родственная группа, её  глава был лидером селения. Как следует из сообщений одних авторов, в деревне был один богач, который над ней господствовал (370. С. 54). Но другие авторы говорят, что в каждой деревне было несколько богачей. Одновременно они же пишут о наличии в каждой деревне одного главаря (456. С. 131-132). К сожалению, никаких подробностей об отношениях нескольких богачей, живущих в одной деревне, не приводится.

      Богач имел множество разнообразных объектов. Но среди них выделялась особая их категория, которая собственно и составляла богатство. К нему прежде всего относились раковинные деньги. В качестве их использовали раковины особого рода - денталии, нанизанные на нитку. В каждой нитке было 10 раковин. Снизки отличались друг от друга длиной. Другими предметами богатства были кожа с головы красноголового дятла, обсидиановые лезвия, шкурки морской выдры, бусы из различных раковин (453. С-72-73). Все эти вещи были редкими. Ни одну из них невозможно было получить в достаточном количестве на месте. Отсюда важность обмена с другими регионами.

      Однако только наличие сокровищ само по себе не давало престижа. Необходимо было определённое использование их. Сокровища должны были выставляться. Это происходило во время танцев, которые устраивались богачами. Некоторые такие праздники длились 10 дней. И в течение всего этого времени богач должен был обеспечивать пищей всех участников. Если пища кончалась раньше, то это наносило ущерб репутации богача (С. 86). Естественно, богатый человек готовился к танцам за несколько месяцев: запасал пищу, занимал (у родственников) сокровища.

      Богач на время танцев раздавал сокровища танцорам, которые украшали ими себя. Чем большее число танцоров обеспечивал он своими украшениями, тем большим был его престиж. Вполне понятно, что после танцев сокровища возвращались к нему. Одни авторы не останавливаются на составе участников танцев. Другие указывают, что в них принимали участие жители и другой деревни. В таком случае разгоралось соперничество между местными и пришлыми (369. С. 264-265). Богач-главарь устраивал щедрое угощение и при спуске большого морского каноэ (453. С. 86). Таким образом, потлача у толова не существовало. Но пиры были. И они давали престиж устроителю (С. 87).

      До сих пор речь шла о том, что давал богач своему окружению. Но он не только давал, но и получал. О том, что именно и как именно он получал, сообщается крайне мало. Но во всяком случае информаторы говорили, что некоторые из богатейших людей никогда не работали. Их приверженцы охотились и ловили рыбу для них (373а. С. 254;  369. С. 245).

      На вопрос о том, что побуждало бедняков работать на богача, ответить не просто. Бедняки у толова отличались от бедняков у тлинкитов, квакиютлей и других их северных соседей. Они не представляли собой людей, которые не были способны обеспечить себя средствами к существованию. Бедняки у толова соответствовали простолюдинам у тлинкитов, квакиютлей и т.д. Они вполне обеспечивали себя жизненными средствами и составляли основное население общества. Бедняками они были лишь потому, что у них либо совсем не было, либо было очень мало описанных выше сокровищ.

      А сокровища были нужны всем: не только богачам, но и беднякам. Необходимы были они потому, что у толова был развит дароплатёж, средствами которого и являлись сокровища.

      И богачи не только выставляли сокровища напоказ, но и постоянно манипулировали ими. Прежде всего, богач использовал сокровища в качестве брачного платежа, а также платы за обиды, в частности, за кровь (вергельд). Имея большое количество сокровищ, богач мог обзавестись многими жёнами. Некоторые исследователи особо подчёркивают, что богач мог полностью распоряжаться трудом своих жён (453. С. 75, 86). Чем больше женщин работало на него, тем большими были запасы пищи. Эти запасы могли быть обменены на сокровища, что в свою очередь обеспечивало возможность дальнейших браков и т.д. (С. 68, 87).

      Но в браки вступали не только богачи, но и бедняки. У последних не было или почти не было сокровищ. Им, конечно, должны были помогать родственники, но, если последние были бедными, то, разумеется, не могли внести много. И тогда вмешавался богач. Он вносил весь брачный платёж или большую его часть за молодого человека. Тем самым он обеспечивал себе его преданность и труд. И при этом он ничего не терял. Сокровище считалось данным в долг, который должен быть возвращён (С. 81). Когда сёстры или дочери этого человека выходили замуж, то богач получал большую часть брачного платежа, внесённого за них (369. С. 245). Если бедняк наносил кому-либо обиду, в частности, совершал убийство, то повторялась та же история. Богач платил большую часть компенсации и тем избавлял человека от мщения. Вполне понятно, что такой человек был готов работать на богача и воевать за него. И опять богач даже в части сокровищ ничего не терял. Если кто-либо должен был выплатить вергельд бедняку, то он и его родственники получали мало. Большая часть шла богачу (369. С. 245, 249). Правда и бедняки имели право на долю брачного платежа или вергельда, полученного богатым родственником, но они получали столь мало, что это не имело практического значения (С. 241-242).

      В результате сокровища в обществе в основном циркулировали между богачами. Бедняки, если и получали, то сущие пустяки. Всё это увековечивало различие между богатыми и бедными. Последние практически были лишены возможности подняться до уровня первых. Социальная мобильность была ограничена до предела (375. С. 63;  369. С. 240-241). Богатство передавалось по наследству. Получали всё наследники, но основная доля шла старшему сыну (369. С. 241). Вместе с богатством передавалось и положение в обществе.

      Наличие сокровищ давало богатым огромную власть. Информаторы рассказывали о богачах, которые посылали группы людей с целью убить других без каких-либо причин, кроме одной: они имели достаточно сокровищ, чтобы оплатить любую обиду (С. 250).

      С практикой дароплатежа была связана еще одна форма зависимости. Человек, оскорбивший богача или вообще совершивший какой-либо проступок и неспособный уплатить компенсацию, оказывался в долгу. В результате, как пишут все исследователи, он становился рабом (375. С. 55;  369. С. 250; 453. С. 83). Точнее сказать, он становился кабальником (177. С. 275-278;  184. С. 62-63). Кабальники охотились и ловили рыбу для своих хозяев, как и бедные родственники. В хозяйства богачей, кроме кабальников, могли входить мужчины, которые вообще не женились из-за отсутствия сокровищ для брачного выкупа (375. С. 59). Кроме того, богачи иногда усыновляли или покупали мальчиков из бедных семей. Последние должны были работать на своих хозяев (373а. С. 254-255). И в первом, и во втором случае мы имеем дело с приживалами.

      Таким образом, в обществе толова существовали такие отношения эксплуатации, как помогодоминатные и заёмнодоминатные, когда люди, ведшие сами хозяйство, в благодарность за помощь или заем работали на богача, и доминатные в двух вариантах: кабальном и приживальческом.

      Как видно из сказанного выше, в обществе толова был не только жизнеобеспечивающий, но и избыточный продукт. Различие между жизнеобеспечивающим и избыточным продуктом в разных обществах с престижной экономикой носит далеко не одинаковый характер. Оно может быть количественным. Избыточный продукт составляют те же самые объекты, что и жизнеобеспечивающий продукт, но только взятые в большом количестве. Это относится, например, к пище, которая раздаривалась во время торжеств. У толова различие между жизнеобеспечивающим и избыточным продуктом было качественным. Избыточный продукт составляли особого рода объекты, отличные от тех, что образовывали жизнеобеспечивающий продукт. Эти объекты сосредотачивались в руках только части общества и были основой эксплуатации человека человеком.

      Сокровища у толова были, таким образом, частной собственностью. Именно частная собственность на сокровища, а не на средства производства, лежала у толова в основе эксплуатации человека человеком.

      Теперь от сферы в основном престижной экономики перейдем к сфере жизнеобеспечивающей.

      Информаторы Ф. Дрюккера настаивали на том, что вся пища внутри города была общей собственностью. Удачливый охотник на медведя или морского льва отдавал другим большую часть добычи, чем оставлял себе (369. С. 235). Как считает Ф. Дрюккер, раковинные деньги у толова играли ту же роль, что обычные деньги в европейском обществе. Но было исключение. Они, как правило, никогда не обменивались на пищу. Покупать пищу не было нужды, ибо экономической ячейкой в этом отношении был не индивид, а локально-родственная группа. Если у человека не было пищи, то другие члены группы давали ему. В свою очередь, когда ему везло, он столь же щедро делился своей добычей (С. 241).

      Как пишет К. Дюбуа, у толова имеющие пищу делятся с неимеющими её. От удачливого охотника ожидают, что он будет щедр с родственниками. "Индивидуализм и скупость престижной экономики, - утверждает она, - не простираются на жизнеобе-спечечивающую". (375. С. 51). Правда, одновременно мы находим у неё и утверждения иного рода. Как пишет она в другом месте той же самой работы, тот, кто не добыл пищи, должен покупать её. Если он слишком беден, чтобы заплатить, то ему её  давали, но при этом смотрели на него свысока (С. 49).

      Р. Гоулд сообщает, что были семьи, имевшие репутацию ленивых и непредусмотрительных. И всегда в обществе были люди, которые были готовы отдать пищу, заготовленную их жёнами, за раковинные деньги. За последние можно было получить всё (453. С. 77). Но совершенно неясно, как люди, не имевшие пищу, могли в то же время обладать сокровищами. И непонятно, зачем нужно было покупать пищу, если ею охотно делились в масштабах целой деревни. Нельзя при этом не заметить противоречия в отношении обмена раковинных денег на пищу между К. Дюбуа и Р. Гоулдом, с одной стороны, и Ф. Дрюккером, с другой. Всё это заставляет отнестись к этим утверждениям очень осторожно.

      В целом очень вероятно, что делёжные отношения у толова играли определённую роль. Частично на них сказывалось деление общества на богачей и бедняков. Выброшенный на берег кит был собственностью всех членов селения. Каждому из них причитался особый кусок. Но доли китового мяса были неравны. Больше всех порций "принадлежало" богачам. Однако последние обычно отдавали значительную часть полученного беднякам, оставляя себе немного (369. С. 235, 243).

      Несомненно  существование у толова услугоплатёжных отношений. Люди платили раковинные деньги за изготовление каноэ, стрел, головного убора для танцев, украшений, за магическую формулу (С. 241-242). Сокровищами оплачивались услуги шаманов (453. С. 77).

      Таким образом, общество у толова носило во многом ещё позднепервобытный характер. Но наличие в нём отношений частной собственности, пусть не на средства производства, а на сокровища, позволяет отнести его к предклассовой стадии.

      Сходную картину мы наблюдаем у юроков. В отношении их существуют некоторые цифры. Средняя численность населения деревни - 45 человек. Но были деревни с населением и в 13 и в 165 человек (537. С. 16-17). По некоторым данным богачи составляли у них 5% населения (712. С. 141). Как первоначально считал А. Кребер, рабы у них составляли 5-10% населения (537. С. 32). В дальнейшем он снизил эту цифру до 1% (712. С. 143). В действительности, как у толова, у юроков рабов в точном смысле слова не было. Рабами называют либо должников-кабальников, либо людей, работавших за кров и пищу, т.е. приживалов (537. С. 32;  712. С. 143).

      Как сообщают некоторые исследователи, промысловые угодья у юроков находились в индивидуальной или семейной собственности (537. С. 14). Однако другие считают, что земля в действительности была собственностью локально-родственной группы (372. С. 185).

      Об юроках можно определённо сказать, что в их деревне могли обитать несколько локально-родственных групп (537. С. 12;  372. С. 179). Впрочем, некоторые авторы предпочитают говорить не о локально-родственных группах, а о совокупности родственников, приверженцев и зависимых, объединившихся вокруг богача, который обеспечивал им помощь и защиту (537. С. 3).

      Когда деревня была невелика, богач полностью контролировал её. Но нет указаний, чтобы богач контролировал большую деревню, не говоря уже о дистрикте (712. С. 146). Отметим, что из всех авторов о дистриктах пишет лишь один, нигде их конкретно не характеризуя (С. 141, 143). Остальные исследователи знают лишь  локально-родственную группу и деревню. В танцевальных праздниках, которые длились 5, 10 и более дней и на которых богачи выставляли свои сокровища (исключая раковинные деньги), кроме жителей деревни, где они происходили, участвовали гости из нескольких (от 1 до 5) других деревень (537. С. 55). Пищей гостей на таких праздниках обеспечивали богачи (712. С. 141, 145, 146).

      В целом толова и юроки дают нам особый вариант престижной экономики, отличный от того, что существовал у их северных соседей.

      2. Индейцы Калифорнии южнее мыса Мендосино; народ кормит вождей

      Престижная экономика была развита у всех вообще индейцев Калифорнии, что свидетельствует о переходе ими грани, отделяющей раннепервобытную общину от позднепервобытной. Общественные порядки аборигенов этой территории крайне разнообразны, что делает невозможной их суммарную характеристику. Поэтому мы опять пойдём по пути характеристики некоторых, взятых в качестве примера, обществ.

      Кауилла. Одно из них - общество индейцев кауилла, живших на юге Калифорнии. Первые их контакты с европейцами относятся к 1776 г. Но хотя среди них, начиная с 1809 г., работала миссия, аборигенные порядки сохранялись еще в 1851 г. В 1863 г. большая часть населения вымерла от оспы. Материалы, на которых базируется используемая нами работа, были собраны в 1959-1961 годах в резервации (271).

      Основной общественной единицей у кауилла была локально-родственная группа с отцовским счётом родства. Каждая из них занимала особую деревню. В селении люди жили круглый год. Только во время сбора дикорастущих растений от 1/3 до 1/2 жителей деревни покидали её  и жили в лагерях. До контакта с европейцами существовало примерно 80 локально-родственных групп. Средний их размер-75 человек. Но были деревни, где жило 150-300 человек. Несколько живших по соседству локально-родственных групп, ядро которых принадлежало к одному отцовскому роду, образовывали более широкое локально-родственное объединение, которое однако не играло сколько-нибудь существенной роли. Общиной была не родовая, а подродовая локально-родственная группа. Кроме родов и подродов у кауилла существовали две патрилинейные фратрии.

      Каждая локально-родственная группа имела свою определённую территорию, где её члены занимались собирательством и охотились. Значительная часть земель, расположенная между деревнями, была открыта для общего пользования. Внутри территории, принадлежащей локально-родственной группе, отдельные деревья и группы деревьев могли быть закреплены за индивидами. Право на пользование ими передавалось по отцовской линии (С. 88).

      Главным занятием кауилла было собирательство. Растительную пищу запасали. У каждого семейного дома, а также церемониального дома селения находились житницы, где хранилось много пищи. А далее автор монографии вступает в явное противоречие с самим собой. С одной стороны, он сообщает, что запасы каждой семьи были всем известны. Тайное накопление пищи и скупость были серьёзным отступлением от норм. Санкции на это были быстрыми, резкими и публичными. С другой стороны мы узнаём, что кроме запасов у домов индивиды или семьи имели секретные склады, где хранились вещи и пища. Это делалось, чтобы избегнуть необходимости делиться хотя бы частью пищи и иметь запасы на случай крайней нужды. Общим правилом было, что голодный путник, нашедший тайный склад, мог взять пищу. Но ожидалось, что он позднее вернет её  или тем или иным путем компенсирует владельцу (С. 54-55).

      Продукты охоты принадлежали добытчику, однако различные члены общины имели право на долю добычи. От охотника ожидали, что он будет делиться с ближайшими родственниками и другими членами локально-родственной группы, особенно с пожилыми людьми (С. 127, 147). Делёж нередко принимал церемониальные формы. Церемонии были связаны с добычей оленя, антилопы, горной козы. Оленью церемонию устраивал молодой охотник, убивший первого оленя, или любой мужчина, желавший почтить церемониальный дом селения. Когда оленя доставляли в этот дом, собиралась пища со всех семей деревни, что были приглашены. После церемонии мясо распределялось по всей общине. Происходило это часто и через подобного рода механизм большое количество мяса распределялось среди жителей деревни. Охотник тем самым зарабатывал признание и социальный престиж (С. 146-147).

      Если индивид накопил излишки пищи, причём скрытно, то, чувствуя свою вину, он отдавал их в церемониальный дом руководителям локально-родственной группы. Устраивалось совместное поедание пищи большим числом людей. При этом часто приглашались родственники и другие люди извне деревни. Всем лицам, участвовавшим в церемонии, давались специальные дары. Человек, проявивший такую щедрость, получал престиж (С. 145).

      Во главе локально-родственной группы стоял церемониальный лидер, должность которого переходила от отца к сыну. Но если последний не был пригоден, то главарём становился младший брат, младший сын и т.д. Главарь проявлял заботу о церемониальном свёртке и церемониальном доме. У него было два официальных помощника, которые прежде всего оказывали ему содействие в организации церемоний. Как сообщается, главарь организовывал экономическую деятельность членов общины, указывая, когда и где охотиться и заниматься собирательством. Он руководил церемонией первинок перед началом сбора желудей (С. 194-196).

      Главарь собирал с членов общины вещи и пищу для трёх целей. Во-первых, для неприкосновенного запаса (С. 105). По-видимому, собранная для этого пища хранилась в житнице при церемониальном доме. Никаких подробностей, каким образом использовались эти запасы, не сообщается.

      Во-вторых, для обмена с другими группами (С. 105). И об этом то же сообщается крайне мало. Мы узнаём лишь, что главарь выступал как главный "торговец" от имени локально-родственной группы (С. 123). Но слово "торговля" для обозначения обмена между кауилла и соседями, по-видимому, не всегда подходит. Сведения о характере этого обмена противоречивы. Сообщается, что главным механизмом обмена была родственная система. Играла роль и ритуальная система. Но обмен нередко происходил и без родственных и ритуальных институтов. Некоторые люди имели в группах, иных, чем своя, формальных торговых партнёров. Но общий итог таков: обмен  имел тенденцию происходить скорее внутри родственных и церемониальных систем, чем через формальное торговое партнёрство (С. 123). Иначе говоря, здесь мы не имеем дело с чистым товарообменом. Перед нами либо настоящий дарообмен, либо дароторговля.

      В-третьих, сбор пищи и вещей производился для проведения церемоний. Об этом говорится подробнее. Одной из самых важных церемоний был нукил, который устраивался ежегодно или через два года в честь умерших. За несколько месяцев до него главарь и другие лидеры локально-родственной группы собирались и решали вопрос о времени проведения. Каждый член общины должен внести пищу и вещи в общий фонд (С. 136).

      В случае с потлачём, который устраивался одним определённым человеком для поднятия своего престижа, говоря о сборе пищи и вещей с членов группы, мы употребляли термин "помогосбор". Члены локально-родственной группы помогали своему главари в устройстве потлача.

      В рассматриваемом случае уместен другой термин - "вкладосбор", ибо здесь никто не помогает никому. Главным действующим лицом выступает не главарь, а группа в целом. Главарь и его помощники выступают как организаторы не от собственного лица, а от лица целой группы.

      Конечно, грань между помогосбором и вкладосбором не является абсолютной. В случае помогосбора для потлача пища и вещи, поступившие в распоряжение устроителя потлача, в каком-то смысле оставались общинной собственностью. Ведь, как уже указывалось, не только организатор, но и все члены локально-родственной группы считались хозяевами потлача. Некоторые авторы даже прямо утверждают, что богатство, собранное для потлача, являлось общественной собственностью (696. С. 236;  2. С. 115, 118).

      В случае с вкладосбором пища и вещи, оставаясь общественной собственностью, тем не менее переходили в распоряжение главаря группы и его помощников. Рядовые члены локально-родственной группы уже не распоряжались ими. Общественный фонд, собранный для церемонии, в какой-то степени становился достоянием отдельных лиц. Причём первоначально распорядителями становились люди, которые внесли наибольший вклад в него. К этому можно добавить, что между вкладосбором и помогосбором существуют все формы перехода.

      Помощники главаря контролировали процесс вкладосбора. Они указывали, что именно нужно внести, и следили, чтобы эти рекомендации соблюдались. Как и главарь, они внушали уважение и страх. В случае неповиновения они могли прибегнуть к сверхъестественной силе церемониального свёртка, чтобы вызвать болезнь или смерть ослушника (271. С. 106).

      Когда время церемонии приближалось, посылались приглашения другим локально-родственным группам в лице их главарей. Церемония нукил длилась 7 дней и ночей. В ней участвовали сотни людей. Гостей кормили,  устраивались танцы. Последние четыре дня отводились для песен (С. 137). В каждой локально-родственной группе был ритуальный певец, статус которого переходил от отца к сыну. Он пел с тремя помощниками. Последние также и танцевали. Когда певец пел в своем церемониальном доме, то не получал формального вознаграждения, когда в чужом - ему платили пищей и вещами (С. 106-107).

      Главарь каждой приглашённой локально-родственной группы собирал с её  членов пищу и вещи и вручал в качестве дара главарю группы, организовавшей церемонию. В распоряжении руководителя группы, выступавшей в роли хозяина, оказывалось, таким образом, всё собранное не только со своей группы, но и всех приглашенных групп. Часть пищи потреблялась во время церемонии, а вся оставшаяся пища и все ценности в последний день распределялись среди главарей приглашённых групп. Последние приносили полученное в свои деревни и ритуально распределяли среди членов своих групп (С. 137-136, 153). В добавление ко всему этому во время церемонии происходил обмен вещами и пищей между её  участниками, велись переговоры о заключении браков (С. 136-138).

      Сходным образом проходили и другие церемонии, например, орлиный ритуал (С. 138).

      Как видно  из всего приведённого выше, главарь локально-родственной группы получал в своё распоряжение значительную долю, если не весь, избыточный продукт группы, который в принципе должен был быть использован для её  нужд. У кауилла, как и у других народов Калифорнии, были в ходу раковинные деньги. Большей частью таких денег распоряжался главарь, который использовал их в церемониальных обменах (С. 127).

      В целом кауилла бесспорно относились к фазе позднепервобытной общины. С принадлежностью кауилла именно к этой стадии связаны определённые противоречия в системе их социально-экономических отношений, о которых отчасти было уже сказано выше. Как отмечается в монографии, каждого человека в этом обществе учили и побуждали делиться пищей. Что же касается прочего имущества, то здесь речь идёт не о дележе, а об одалживании, т.е. дачевозврата. Скупость у кауилла считалась серьёзным нарушением норм поведения и часто наказывалась публичным осмеянием. Осуждались эгоизм и стяжательство.

      Однако у них же всё в большей степени утверждался принцип отплаты. Дачеделёжные отношения всё в большей степени превращались в дачеобменные. Неспособность или нежелание отплатить также считалось нарушением норм и влекло за собой позор. Общий принцип отношений состоял в справедливости и равенстве. Были в почёте упорные и ревностные работники, презирались ленивые люди (С. 173-174). Во всем этом проявлялась острая борьба двух принципов распределения: отходящего в прошлое коммунистического  и  всё в большей степени выходящего на первый план трудового.

      Исследователь сообщает, что члены деревни обменивались дарами. Так ли это было, трудно сказать, ибо в самом изложении много противоречивого. С одной стороны утверждается и вполне справедливо, что дарение не предполагает немедленного отдаривания, с другой, говорится, что даже при случайном визите в другой дом человек приносил с собой дар и удалялся с ответным даром (С. 123).

      Но во всяком случае у кауилла существовал услугоплатёж. Платили ритуальному певцу, шаману, возможно также и умельцам за изготовление тех или иных вещей (С. 107, 114, 123).

      Номлаки. Несколько дальше по пути общественного развития продвинулся другой народ Калифорнии - номлаки (собственно винтун). Как писал один из исследователей в 1951 году, их культура была разрушена век тому назад. Данные о ней получены от информаторов, ни один из которых не знал её  в целостности. Использовались также материалы европейцев, которые сталкивались с номлаками в XIX в. Вся картина их общественного строя является реконструкцией (451).

      Основной единицей общества номлаков была община, основой которой является отцовский род, сохранявший экзогамию. Каждая такая группа занимала отдельную деревню и имела вождя. В деревне было 5-50 семейных домов с общим населением от 25  до 200 человек. Средняя численность населения деревни - 100 человек (С. 303, 317). Община была собственником земли. Контроль над землёй был в руках вождя деревни. Отдельные индивиды претендовали на определённые деревья или рыбные места. Но всё это не имело существенного значения для экономики (С. 332-333).

      Наиболее важными занятиями были охота и собирательство. Рыбная ловля играла второстепенную роль (С. 401). Если в охоте участвовало несколько человек, "собственником" считался тот, кто спугнул животное. Он получал шкуру, а мясо делилось между всеми охотниками (С. 403, 406). Было ли это разделодележом или просто разделом, установить трудно. Некоторые сведения отличаются противоречивостью. На одной и той же странице сообщаетея, с одной стороны, что, когда человек добывает оленя в одиночку, он полностью получает его, с другой, что все приходят и претендуют на мясо (С. 406).

      Целые общины проводят весь день, рыбача вместе. Такой день завершается пиром. Вся оставшаяся рыба делится между участниками в соответствии с размерами семей (С. 405). Известно также, что семьи внутри деревни делились друг с другом пищей (С. 247). Утверждается в работе и неоднократно, что щедрость у номлаков была первейшей добродетелью (С. 340, 370). Интересно сообщение о том, что все жёлуди, собранные жителями селения, хранились в общей житнице. Она не была собственностью главаря, последний только следил за тем, чтобы никто не брал для своей семьи больше, чем необходимо (С. 224).

      Весной устраивались танцы, на которые приглашались члены соседних деревень, вождь посылал членов общины на охоту и рыбную ловлю. Мясо вручалось вождю, а он раздавал его всем с тем, чтобы они принесли его к вечеру готовым. Танцоры не получали платы. Их только кормили (С. 365).

      В одном из регионов устраивались великие танцы дарения. Приглашали соседей, вкапывали столб. Когда хозяин церемонии называл имя человека, тот клал дары к подножию столба. Вслед за этим следовал ответный танец в другой деревне. При этом происходило соперничество в щедрости: каждая деревня стремилась превзойти другую и каждый человек своего особенного друга в иной деревне. Индейца, что отказывался присоединиться к такого рода танцам, презирали (729. С. 238).

      Важную роль в обществе номлаков играло богатство. Оно состояло из перьев орла, шкур чёрного медведя, бус из магнезита и раковин. Бусы из раковин нанизывались на нитки, образуя ожерелья или снизки. Они использовались в качестве денег (451. С. 303, 333-334, 336-337). Чем больше раковинных бус имел человек, тем более важным он считался (С. 330).

      Богатством обладали немногие. У номлаков существовало особое общество - хута, принадлежность к которому не зависело от членства в роде и деревне. Оно стояло выше деления на роды и деревни. В это общество принимали только богатых. Церемония инициации - приёма в общество - отделяла элиту от остальных людей (С. 317, 327, 330).

      К элите прежде всего относился вождь. Его положение характеризуется как полунаследственное. Должность обычно переходила от отца к сыну. Но преемником мог стать брат, а в отсутствии близких родственников - кузен, внук. К будущему главарю присматривались, и если приходили к выводу о его негодности, то правило наследования могло быть не принято во внимание мужчинами деревни (С. 324-325). Власть вождя была ограниченной. Он был не правителем, а лидером. Влияние его зависело не столько от обладания должностью, сколько от личных качеств. Конечно, само обладание должностью давало престиж. Но главарь завоёвывал положение и через богатство. Он был богатым человеком (С. 317, 323, 325).

      Это богатство, насколько можно понять, не было результатом его собственной трудовой деятельности. Как сообщается, вождь был освобождён от физического труда:  охоты и плетения верёвок и жил на продукты работы своих товарищей (С. 325). Известно, что люди давали подарки будущему вождю (С. 325). У вождя были кладовые, в которые вносили даже бедняки, если они хотели, чтобы он о них был хорошего мнения (С. 331). Люди в случае нужды могли брать пищу из кладовых главаря. Но они должны были либо платить за взятое бусами, верёвками или другими предметами стандартной стоимости, либо возвращать натурой (С. 324). В этом контексте возникновение общего хранилища для жёлудей можно рассматривать как способ обеспечить главарю доступ к продуктам чужого труда.

      Главарь был центром редистрибутивной системы, периферийными точками которой были рядовые члены общины. Эта система возникла первоначально, вероятно, для обеспечения продуктами праздников, на которые приглашались гости извне. Однако в дальнейшем она стала функционировать непрерывно. И важно, что эта система оказалась связанной не только с даропредставлениями, но и "торговлей". Под этим названием объединяют и чистый дарообмен, и дароторговлю и собственно товарообмен (С. 336-337).

      Обмен с внешним миром оказался в значительной степени монополизирован вождём. Он получал от рядовых членов общины продукты и обменивал их вовне (С. 325). Результатом был рост его богатства. О том, получали ли рядовые члены общины что-либо от него, ничего не сообщается. Но, вероятно, что-то получали. Движение в системе должно было идти в обоих направлениях, но при этом доходы центра значительно превышали его расходы. Здесь мы сталкиваемся с редистрибутивной формой эксплуатации.

      Вождь, выступая в качестве глашатая, определял нормы поведения. Он планировал работу своих приверженцев, распоряжался, давал задания отдельным людям.  Выступал он и в качестве арбитра в спорах (С. 323-324).

      Существовали богатые люди, которые не были главарями. Они, как и главари, входили в общество хута. Сведения о них неоднозначны. Один из информаторов сообщал, например, что, по крайней мере, некоторые из этих людей не работали. Но это противоречит всем остальным сведениям о них. Если не все, то большинство этих людей специализировались на тех или иных видах деятельности. В числе их называются изготовление луков, стрел, одежды, вещей из камня, ловля белок и крыс, лазание за сосновыми шишками, татуирование, стрижка волос, протыкание ушей и носовой перегородки, выполнение роли вестника, шаманство, черная магия (С. 331).

      Некоторые информаторы заявляли, что эти люди охотились не постоянно, а от случая к случаю (С. 330). Но в целом автор монографии о номлаках считает сомнительным, чтобы специализация освобождала кого-либо от охоты, рыболовства, собирательства. Вожди и шаманы могли быть освобождены, но похоже, что остальные члены общества занимались всеми основными видами хозяйственной деятельности (С. 332). Труд умельцев хорошо оплачивался и был источником богатства (С. 330, 332). Возникнув, услугоплатёжные отношения получили широкое распространение. Человек мог собирать и рубить соседу дрова за пищу, лук, стрелы (С. 339, 412). Существовал дароплатёж: вергельд (С. 337, 344).

      Богатство в обществе номлаков, хотя и существовало, но не переходило по наследству. После смерти человека все его вещи либо погребались с ним, либо разрушались. Сжигались, в частности, раковинные деньги (С. 379-380).

      Если первую категорию членов общества у номлаков составляли главари, вторую - богатые люди, не бывшие главарями, то третью - рядовые люди. О последних говорили, что они ничего собой не представляют. Четвёртая категория - ленивые люди (С. 330).

      Нисенан. Не у всех индейцев Калифорнии община состояла из жителей одной деревни, принадлежавших к одной локально-родственной группе. Так, например, у нисенан (южных майду) община объединяла несколько посёлков. Но жители их действовали как одна единая социальная единица.

      Во главе общины стоял вождь, реже - два (269. С. 339, 359, 360). Должность главаря была наследственной в определённом линидже, но кто именно из людей, имевших право стать вождём, становился им, решала община. Вождь мог быть смещён. Люди просто переставали подчиняться старому вождю и начинали слушаться другого (С. 359-360).

      Главарь играл огромную роль во время церемониальных сборищ, на которые приглашались люди в радиусе 15-20 миль. Он был на них официальным хозяином, руководил накоплением, приготовлением и распределением пищи (с. 359-360, 367).

      Главарь был богатым человеком. Он имел много разнообразных вещей, включая раковины. У него было много пищи. Последней его обеспечивали члены общины и особенно родственники, которые были горды его положением. Он кормил всех навещавших деревню. Если он был щедр по отношению к гостям, то это давало престиж ему и общине. По-видимому, он давал пищу и членам общины. По крайней мере считалось, что он должен был "кормить народ" (С. 360). Получал вождь от членов общины и вещи, составляющие богатство. Некоторые люди давали ему определённые продукты своего труда, чтобы он обменял эти вещи на нужные для них. Главарь давал советы и указания, был арбитром в спорах. У него было мало прямой власти, но, если его поддерживало общественное мнение, он обладал большим влиянием. Человек, который не подчинялся ему, не оказывал ему уважения, рассматривался как плохой и иногда принуждался покинуть общину. Главарь мог нанять шамана, чтобы убить такого человека (С. 359-360).

      Довольно развиты были у нисенан делёжные отношения, которые сочетались с делением на богатых и обычных людей (С. 370), на богатых и бедных (С. 379).

      Винту. При обращении к ещё одной группе индейцев Калифорнии - винту бросается в глаза существование у них развитых дачеделёжных отношений. Олень считался собственностью охотника, чья стрела первой поразила животное. Но мясо распределялось между всеми семьями локальной группы. Иногда устраивался пир, на который приглашались все мужчины локальной группы, а остатки распределялись между семьями. Когда убивался медведь, всегда устраивался пир. Разделоделёж имел место при совместной охоте на кроликов, совместной ловле лосося. Если человек ловил лосося, каждый мог подойти и рассчитывать на долю. И вообще от удачливого охотника и рыболова ожидали, что он будет делиться с соседями. Между всеми членами локальной группы делилась желудевая каша и желудевый хлеб. Делёж пищи внутри селения происходил еще одним способом. Когда женщина приготовила что-либо, её  муж шёл к двери и кричал, приглашая других мужчин. Последние собирались и ели, а из оставшегося женщина давала равную долю всем соседям (374. С. 9-10, 16, 18, 28).

      Должность вождя теоретически передавалась от отца к сыну, но реальный её  переход зависел от способностей претендента и одобрения членов общины, важность вождя определялась популярностью и числом людей, что группировались вокруг него (С. 29-30).

      Вожди организовывали празднества с приглашением гостей из других локальных групп. Посылали вестников. Каждому члену деревни давалось определённое поручение, а гостям сообщалось, какую провизию они должны принести. Пир с различными развлечениями длился несколько дней. В последний день вся оставшаяся пища делилась между гостями. Вождь деревни-хозяйки называл по имени главарей приглашённых локальных групп и вручал им столько пищи, чтобы её  хватило гостям на обратный путь (С. 29, 31, 40).

      Праздники устраивались по разным поводам. Один из них: наступление зрелости у той или иной девушки, отец которой был важным лицом. Главное бремя при этом ложилось на отца девушки, которому помогала деревня. Но общей организацией и посылкой вестников занимался главарь (С. 29, 40).

      Вождь был богат. Он был освобожден от тяжёлых работ. Ему не нужно было охотиться и рыбачить, ибо он получал щедрую долю всей пищи, добытой членами деревни. Таков общий тезис исследовательницы (С. 31). Однако мы одновременно узнаём о вожде, который был не только известным умельцем, но также охотником и рыбаком (С. 22).

      Луисеньо. У них основной единицей были "ранчерии" с населением в среднем 200 человек. В каждой из них была, по крайней мере, одна деревня. Всё население: мужчины, женщины, дети занимались поисками пищи. Большую часть добытого они отдавали вождю, который использовал это для пиров. В обыденной жизни вождь должен был сам охотиться для обеспечения своего существования. Однако он часто получал долю добычи других, хотя это не было принудительным (901. С. 104, 116, 123).

      Йокутсы. Социальные организмы йокутсов исследователи именуют племенами или миниатюрными племенами. Их было примерно 50. В среднем численность племени составляла 300-350 человек. Каждое из них имело своё название и диалект. Были племена, каждое из которых обитало в одной деревне. Но чаще члены племени жили в нескольких деревнях, одна из которых считалась главной.

      Каждое племя имело свою территорию. Земля была коллективной собственностью и каждый член племени имел право ею пользоваться. Лишь в некоторых местностях отдельные женщины претендовали на некоторые участки особо богатые растительной пищей (889. С. 452, 454; 890. С. 466). Внутри племени важными единицами были патрилиниджи, каждый из  которых имел свой тотем.

      Во главе племени стоял лидер, которого исследователи именуют вождём. Но племя могло иметь и 2-3 вождей. Как соотносились между собой вожди племени, когда их было несколько, сказать трудно. Исследователи, указав, что вождей могло быть несколько, далее пишут так, как если бы вождь был один.

      Должность вождя была наследственной. Он всегда происходил из определённого патрилиниджа. Во всех племенах, наряду с должностью вождя, существовала должность вестника. Она была наследственной в определённом патрилинидже, отличном от патрилиниджа вождя. Могли существовать и другие должностные лица: подвождь, руководитель танцев, оратор (429. С. 361, 365, 377).

      Кроме вождей и вестников, которые представляли собой подобие аристократов, все остальные были равны. Не было рангов. Существовали различия, но они были связаны с личными качествами. Хотя богатство было желанно и богатых уважали, но имущественное различие было невелико. Не было класса богачей (С. 372).

      В каждой деревне было от одного до нескольких вождей (С. 377). Иногда их именуют подвождями (431. С. 120). Но никакими конкретными сведениями о них мы не располагаем.

      Вождь племени был организатором  церемоний, из которых особо выделялись те, что давались в честь мёртвых. Последние устраивались каждым племенем ежегодно или через 2-3 года. Идеалом являлось ежегодное проведение церемонии (429. С. 377;  431. С. 120).

      Когда такая церемония приближалась, собирались пища, ценные вещи и раковинные деньги. Наибольшую долю вносили вожди, подвожди и семьи умерших. Но вкладывали также и все остальные члены племени независимо от того, желали они этого или не желали. Некоторые для итого даже занимали деньги из расчета 50%. Если человек мог вложить, но не делал этого, то оказывался в конфликте с вождём и лишался поддержки с его стороны (429. С. 377;  431. С. 120;  432. С. 163). Собиралось много раковинных денег, ценных вещей и пищи, которые оказывались в распоряжении вождя.

      Когда всё было готово, посылались вестники в соседние племена с приглашением. Но присутствовать могли все желающие. На церемонии собирались тысячи людей. На одной из них присутствовало, например, 2400 человек. Всех их обеспечивали кровом, дровами, водой и пищей (431. С. 126).

      Церемония длилась несколько дней. Устраивались танцы, участники которых получали деньги от зрителей и делились с певцами. Происходили состязания шаманов, которые также получали деньги от зрителей. Из этих денег часть они отдавали певцам, своим вестникам и большая доля доставалась их вождям (431. С. 127-129).

      В один из последних дней устраивался своеобразный парад, во время которого члены племени-хозяина несли изображения умерших и корзины с раковинными деньгами и другими ценными вещами. Изображения бросали в огонь, а деньги и ценности доставались гостям. (431. С. 129;  432. С. 164). Затем устраивался пир, где главным блюдом было оленье мясо. Особняком стоит сообщение, что вестник вождя-племени-хозяина собирал деньги со всех (надо, по-видимому, понимать: членов своего племени) и вручал их вестнику вождя племени-гостя. Вождь, получив эти деньги, в свою очередь распределял их среди своих людей (431. С. 131).

      Одни и те же исследователи далеко неоднозначно оценивают влияние церемоний на имущественное положение вождей. А. Гайтон в одной и той же работе, с одной стороны, сообщает, что вожди не только не получали выгоды от церемонии, а иногда даже теряли, а, с другой, утверждает, что хотя у йокутсов не было налогов в пользу вождей, но подарки на церемониях приводили к тому же результату (429. С. 377). В другой работе она же пишет, что, когда вождь организует церемонию, то люди дают ему подарки (431. С. 94).

      Но как бы то ни было, несомненно, что вождь был богат. Амбары вождя  были полны пищей. Сыновья и братья вождя могли идти на охоту, но сам вождь не охотился. Пищу для его семьи обеспечивали молодые люди  деревни, которых вестник посылал за свежим мясом или рыбой (429. С. 373;  431. С. 94; 432. С. 163).

      Запасы пищи, находившиеся в распоряжении вождя,  использовались для того, чтобы кормить путников, вестников из других племен, вообще гостей извне (429. С. 373). Вождь должен был следить за тем, чтобы никто в племени не оставался без пищи и одежды. Получая от членов племени, вождь в свою очередь давал часть полученного нуждающимся, престарелые, вдовы, сироты, вообще крайне бедные не обязаны были платить ему за это деньгами, вещами, услугами, разве только из чувства благодарности. В принципе этикет йокутсов требовал возмещения. Вдова, получив мясо от вождя, могла дать корзину с едой из жёлудей или что-либо другое жене вождя, когда имела такую возможность. Но вообще возврат не был принудительным (429. С. 373;  431. С. 94). Вожди устраивали также пиры для своего племени (429. С. 373; 432. С. 163).

      Вождь извлекал доходы из торговли. Люди из других племён, имевшие что-либо для обмена (корзины, гончарные изделия" шкуры, соль), шли прежде всего в дом вождя, который их угощал (429. С. 374-375). Вождь давал деньги взаймы за большие проценты (430. С. 417).

      Вождь играл определённую роль в разрешении конфликтов. Если какая-либо семья жаждала мести убийце или шаману, которого подозревали в смерти человека, то обращались к вождю. В случае согласия вождя семья новой жертвы не могла мстить (429. С. 381).

      В обществе йокутсов заметную роль играли шаманы, которые получали значительную плату за лечение. У них были свои вестники (С. 390, 394). Шамана всегда могли заподозрить в том, что он убил того или иного человека. Поэтому он был заинтересован в поддержании хороших отношений с вождём. С другой стороны, и вождь нуждался в услугах шамана.

      Если богатый человек не делал взноса в какую-либо церемонию, то шаман по поручению вождя мог наслать болезнь на него или членов его семьи. Шамана приглашали лечить и тот это делал до тех пор, пока человек совсем не разорялся или даже впадал в долг. Ему не сочувствовали. Идеалом была щедрость. Человек же, отказывавшийся вносить в фонд церемонии, проявлял скупость и тем увеличивал финансовое бремя остальных, что не могло не вызвать раздражения. Полученными за лечение деньгами шаман делился с вождём. Человека, в конце концов, могли убить. Если родственники искали мщения, то вождь не давал согласия. В результате люди, особенно богатые, старались участвовать в финансировании общественных расходов (С. 399-400).

      Если вождю не хватало денег, он мог попросить шамана убить богача. Если жертва принадлежала к другому племени, то посылали дар его вождю и просили разрешения. Если вождь племени жертвы принимал дар, то шаман убивал. Полученные деньги делились между вождём и шаманом. Человека иногда убивали не из-за богатства, а потому, что он слишком много знал о делах вождей (С. 399-400).

      Вождь не имел достаточной прямой власти. Если он выносил неверные решения или был заподозрен в самовозвеличивании, то общественное мнение поворачивалось против него. Такой человек не лишался должности, но постепенно терял престиж. Его игнорировали в пользу другого вождя. Если была необходимость, новый вождь избирался из числа возможных наследников, которыми могли быть брат, сын, кузен. Но это было не часто. Потеря уважения и престижа означало потерю богатства (С. 411).

      Когда в трудах, посвящённых индейцам Калифорнии, сообщается о частичном или полном освобождении вождя от физического труда, в большинстве случаев упоминается лишь сам вождь, но не члены его семьи. В случае с йокутсами мы узнаём, что только сам вождь не охотился. Что же касается его сыновей и братьев, то они принимали участие в атом занятии.

      Патвин. Иначе обстоит дело у патвин. У них вождь, его жёны, его сыновья и дочери были освобождены от необходимости заниматься охотой, рыболовством и собирательством. Если нужны были дрова, то вождь вызывал какого-либо юношу и отдавал приказ (632. С. 245).

      Престижная экономика индейцев Калифорнии отличалась от престижной экономики индейцев Северо-Западного побережья Северной  Америки. Если дароторжество у первых устраивал вождь общины и тем самым в определённой степени и община, то у вторых - община и тем самым вождь общины. Но в обоих случаях между этими вариантами имеется и определённое сходство. И при том, и при другом варианте развитие привело к появлению редистрибутивного метода эксплуатации.

      Однако если на этом эволюция социально-экономических отношений у народов Калифорнии закончилась, то у индейцев Северо-Западного побережья она пошла дальше: под присвоение прибавочного продукта была подведена прочная база в виде частной собственности на землю, точнее, промысловые угодья, и соответственно возник преполитарный образ или способ эксплуатации.

      У тех индейцев Калифорнии южнее мыса Мендосино, у которых уже существовала эксплуатация, она выступала только в форме метода, но не образа и тем более не способа. Поэтому их общество ещё не было предклассовым. В отличие от общества индейцев Северо-Западного побережья оно всё еще продолжало оставаться позднепервобытным.

      3. По обе стороны Берингова пролива: престижная экономика и её следы

      Престижная экономика была достаточно широко распространена у охотников, рыболовов и собирателей Северной Америки. Пир вестников, подобный тому, что был описан Р. Спенсером у тареумиют, существовал почти у всех эскимосов Аляски (365. С. 67-68). Некоторые исследователи не считают этот пир потлачем, ибо во время его происходило не только раздаривание со стороны хозяев, но и ответные дары со стороны гостей (565. С. 67-68).

      Но у эскимосов были и такие праздники, на которых происходило в основном только раздаривание. Таков великий пир мёртвых, который наблюдался у эскимосов Аляски, живших между рекой Кускокуим и заливом Коцебу.

      Этот пир давался не часто, иногда не чаще одного раза в десять лет. Обычно несколько семей, не обязательно родственных, объединялись для организации праздника. Они изготовляли, собирали и накапливали орудия, меха, одежду и пищу до тех пор, пока этого не оказывалось достаточным, чтобы содержать несколько десятков людей и их собак в течение 4-5 дней и дать им много даров.

      На одном из таких пиров присутствовало 70 человек, не считая детей. В других двух принимало участие соответственно 100 и 200 человек. Последний пир давался в честь 12 мёртвых. На нём в качестве даров было роздано 1200 кг мороженой рыбы, около 1000 кг вяленой рыбы и множество всяких вещей. Только одна женщина-хозяйка раздала 100 матов, другая - 60 матов (С. 23-24).

      На великих пирах мёртвых гости, прибывшие из далёких селений, иногда давали хозяевам дары, не шедшие, разумеется, ни в какое сравнение с теми, что они получали. Конечно, гости в свою очередь устраивали праздники в честь своих мёртвых родственников и приглашали на них бывших хозяев. Раздача даров на великих пирах мёртвых создавала престиж, подтверждала или поднимала социальное положение дарителей (С. 23, 53).

      Пир мёртвых существовал в прошлом у эскимосов чугачей. Он требовал столь больших расходов, что только богатые деревни способны были его давать. Общины устраивали его поочерёдно. Длиться каждый такой праздник мог до 2 недель. Гостей обильно угощали. Устраивались развлечения: песни и танцы. В качестве подарков выступали меха, пища (289. С. 112).

      Подлинные дароторжества бытовали у алеутов. Каждая деревня стремилась превзойти другую пышностью пира (566. С. 178).

      Потлачи существовали не только у верховых танана, но и других северных атапасков: коюконов (600), ингаликов (813. С. 607-608), танайна (699. С. 149-160), атна (561. С. 658-659), кучинов (698. С. 121-122, 125-127, 137-139), хань (629. С. 139), каска (515. С. 170), талтанов (391. С. 108), чилкотинов (532. С. 361), носильщиков (533. С. 514-516), тагишей (628. С. 468), зяков (163в. С. 169-170). Бытовали потлачи и у материковых селишей: лиллуэт, шусвап, томпсон (290. С. 27).

      В ХVП в. путешественниками и миссионерами были описаны пиры мёртвых у алгонкинов, живших в районе Великих озёр. К такому пиру деревня готовилась в течение целого года. Когда приближалось время праздника, во все соседние деревни посылались вестники с приглашениями. Гостями могли быть люди из других алгонкинских племён, а также кри, дакота, гуроны. Во время пира устраивались танцы и состязания, победители которых получали призы. Гостей щедро угощали. Выставлялись напоказ богатства, а затем они раздаривались гостям.

      На пире мёртвых, который устроили ниписсинги в 1641 году, присутствовало около 2000 человек, в числе которых были сольто и гуроны. Гостям дарились металлические ножи, топоры, шилья, копья, европейские ткани, ожерелья из бисера, меха. По подсчёту присутствовавшего миссионера все эти подарки вместе взятые во Франции стоили бы 40-50 тысяч франков. В 1660 г. на пиру, устроенном сольто, присутствовали меномини, дакота и кри. Было роздано огромное количество бобровых накидок. Только французы, присутствующие на празднике, получили 300 накидок, что равнялось 3000 шкурок (492. С. 82-96; 4. С. 21). Своеобразным был хозяйственный уклад индейских племён, живших в центральной полосе степей Северной Америки в ХVП-ХIХ вв. Они разводили лошадей. Однако прямо отнести их к числу народов с производящим хозяйством было бы вряд ли правильным. Основным источником их существования была охота на крупных животных, прежде всего бизонов. Мясо бизонов составляло главную их пищу, а кожи служили материалом для одежды, жилищ и домашней утвари. Лошади использовались в основном для охоты, хотя у команчей и ряда других племён в XIX в. появились такие элементы чисто скотоводческого хозяйства, как потребление конины, использование конских кож и т.п. (см. 5. С. 17, 39). Лошади были важнейшим видом собственности. Именно с наличием лошадей связана значительная имущественная дифференциация у индейцев степей (С. 27-28, 45-51).

      Можно спорить, существовала ли у этих народов престижная экономика как целостная система отношений. Но несомненно наличие у них определённых её  проявлений: дарообмена, дароплатежей и, наконец, дароторжеств.

      Дж. Мирская в работе о тетон дакотах подчёркивает, что важным способом приобретения престижа у этих индейцев была раздача имущества. Существовали специальные церемонии, которые завершались пиром и раздачей различного рода ценностей: лошадей, одежды, сумок. Вещи для раздачи накапливались нередко в течение целого года, причём человеку, который устраивал церемонию, помогали своими вкладами родственники (655. С. 385, 388, 407-413). К сожалению, исследовательница не указывает точно, кому именно давались вещи.

      Уточнить картину позволяет работа С. Мекила "Экономика современной общины тетон дакота". Он тоже подчёркивает, что тетон Дакоты свою "щедрость демонстрировали при каждом общественном сборе. Эти сборища использовались как случай для раздачи имущества. Поводом могло служить: присутствие чужестранца, первые менструации дочери, первая охота сына или повествование о делах минувших ... Раздачи имели место также при похоронах, рождении, свадьбах, по выздоровлении и радости по случаю возвращения родных и т.п." (648. С. 11). Традиции раздачи богатств были столь стойкими, что сохранились и тогда, когда тетон дакота оказались в резервациях. На одном из праздников, который отмечался каждый год летом, член одной из общин раздаривал гостям из других общин лошадей, бисерные вышивки, сундуки, куски тканей, предметы утвари. В накоплении вещей ему помогала вся община (С. 12).

      У черноногих тоже практиковалась щедрая раздача имущества, особенно лошадей. Формализованный характер она носила во время ежегодных танцев в честь солнца. На нём присутствовали гости из других племён черноногих. Их вызвали по имени и вручали  лошадей, одеяла, куски тканей, оружие. Этот обычай продолжал сохраняться и в резервациях. Различные общины устраивали танцы, на которые приглашались члены других общин. Гостям давались подарки, которые в дальнейшем они должны были отплатить (400. С. 255-256). Различные формы раздачи имущества существовали у команчей (888. С. 131, 152-153) и кайова (656. С. 51).

      Обмен подарками между хозяевами и гостями имел место на пирах омаха, сочетавших коневодство и охоту с земледелием (365. С. 272-273, 279-280).

      Если не сама престижная экономика, то совершенно отчётливые следы её  обнаруживаются у охотников, рыболовов и собирателей Дальнего  Востока и Сибири.

      Нивхи (гиляки)  в XIX в. несомненно находились на стадии предклассового общества. У них были и рабы и приживалы (229. С. 16-20). Имело место имущественное неравенство. Существовали специальные слова для обозначения бедных людей (чолла-нибах), более богатых (колла) и, наконец, очень богатых (мыкшр-колла-нибах). Формальное лидерство у нивхов отсутствовало. Но богачи пользовались большим влиянием. Они практически были лидерами селений (С. 33-34).

      Доказательством богатства человека было наличие у него ценностей особого рода: рысьих шуб, старинных манчжурских панцирей, луков, выложенных пластинками из рога буйвола или носорога, японских котлов с тремя ушками. Л.И. Шренк характеризует эти вещи как "мёртвый" капитал, как "в сущности бесполезные, лишённые всякого практического значения" (С. 34). Но это не совсем так. Они были бесполезными лишь в чисто утилитарном смысле, но отнюдь не социальном. Эти вещи входили, в частности, в состав брачного платежа (С. 2-3). Поэтому только очень богатые люди могли иметь несколько жён. Кроме дароплатежей, существовал у нивхов и дарообмен (С. 41).

      Но наличие такого рода богатства было еще недостаточно. Чтобы добиться уважения и популярности, богач должен был время от времени устраивать медвежьи праздники и роскошные пиршества с приглашением большого числа людей (С. 34-35).

      Подготовка к медвежьему празднику начиналась с приобретения богачом животного. Взрослых медведей держали в заточении несколько месяцев, медвежат - несколько лет, пока они не вырастали. Участие в кормлении медведя принимала вся деревня. "Таким образом, - пишет Л.И. Шренк, - медвежий праздник в полном смысле этого слова - праздник коммунистический. Он соединяет вместе отдельных членов деревни и представляет тем самым как бы центр, около которого вращается общественная и социальная жизнь гиляков" (С. 65).

      Л.Я. Штернберг, который несколько архаизирует социальный строй нивхов, характеризует этот праздник как такой, который устраивает род (231. С. 59-60). Но и он не отрицает роли хозяина медведя (С. 61, 66). Как сообщает Л.И. Шренк, владелец медведя назначал день праздника и руководил пиром. Именно он, заботясь о большей пышности пира, созывал на него не только своих родных и односельчан, но вообще всех родственников, друзей и знакомых, живших в соседних деревнях, не исключая лиц чужого племени (229. С. 65). Л.Я. Штернберг особо подчёркивает, что на медвежий праздник приглашались представители других родов, среди которых особую роль играли нархи - члены рода зятьев хозяина медведя. Число родов, представленных на празднике,  могло доходить до 10 (231. С. 59-62).

      Праздник мог длиться несколько недель, представляя собой непрерывную череду пиров. Л.И. Шренк особо обратил внимание, что на первом из них, который происходил еще до убиения медведя, ни сам хозяин, ни его родственники с отцовской стороны ничего не ели (229. С. 76). Л.Я. Штернберг утверждает, что ни хозяин, ни члены его рода не могли есть мясо медведя (231. С. 66).

      Величайшей честью для хозяев было накормить гостей до пресыщения. Кроме угощения, во время праздника устраивались танцы, игры, гонки на собаках, другие состязания. Как рассказывает Л.И. Шренк, на одном из пиров, устраиваемом уже после убиения медведя, каждый гость получал по куску варёного и сырого медвежьего мяса. Часть мяса гости съедали, часть завёртывали и уносили с собой. Когда гости собирались уезжать, то на дорогу им давались различного рода съестные припасы, исключая лишь медвежье мясо, которое уже находилось в их свёртках (229. С. 87-88).  Л.Я. Штернберг не сообщает, что в день отъезда нархов на их нарты укладывают куски туши медведя, а также всевозможные явства для членов их семей и сородичей (231. С. 66). Медвежьи праздники, но меньшего масштаба  устраивались и после удачной охоты на это животное.

      Как сообщает Л.Я. Штернберг, у орочей медвежий праздник устраивался родом. В этом смысле он являлся родовым. Покупал медведя один из тех, кто побогаче. Остальные делали вклады. Праздник обходился очень дорого. На него обязательно приглашались члены других родов. В этом смысле праздник был межродовым. Гости получали большую часть медвежьей туши, а также съестные припасы на дорогу и всякие подарки (231. С. 424).

      У ульчей пир на медвежьем празднике состоял из пяти отделений и длился много часов. В первых четырёх отделениях принимали участие лишь почётные гости из других деревень. Односельчане хозяина могли принять участие лишь в пятом отделении пира (согласно другим утверждениям - лишь на следующий день). Порции, предлагаемые гостям, были столь велики, что они не могли их одолеть (229. С. 89-93). У негидальцев медвежий праздник длился 8 дней. Перед его началом посылался человек с тем, чтобы пригласить гостей (231. С. 536).

      У айнов о. Сахалин все заботы о медведе лежали на его хозяине. Другие лица не были обязаны ему помогать, хотя из ближайших селений обыкновенно посылали для кормления медведя связки юколы. Часть расходов на праздник брали на себя ближайшие родственники и зятья. На праздник приглашались люди со всего острова. В одном из них участвовало 210 человек. Гостей щедро кормили и поили. Устраивались песни, танцы. Несколько кусков медвежьего мяса посылалось в соседние деревни дряхлым, но уважаемым людям (154. С. 68, 75, 83, 89, 125, 136).

      Ороки Сахалина были не только охотниками и рыболовами, но оленеводами. Однако оленей они использовали лишь для передвижения. Медвежий праздник у них ничем существенным не отличался от аналогичного праздника соседних народов. Медведь выращивался в течение 2-3 лет. Пищу для пира заготовляли члены рода хозяина. Для созыва гостей последний посылал вестника. Съезжалось до 80 человек. Медведя убивал обязательно член  другого рода (36. С. 8-9, 15, 18-19).

      По словам Л.Я. Штернберга, медвежий праздник у нивхов устраивался обыкновенно в память умершего сородича (231. С. 60). С поминовением мёртвых был связан медвежий праздник у айнов Сахалина (154. С. 67, 147).

      У нанайцев (гольдов) не было медвежьего праздника. Но у них существовал обычай устраивать, кроме нескольких обычных поминок, особо пышные, которые именовались каза таори. Траты на них были столь велики, что некоторые семьи вынуждены были откладывать их на 5-6 лет. Человек, решивший провести каза таори, ездил по стойбищам и приглашал однофамильцев, друзей и знакомых. Если он был богат, то нанимал вестников.

      На поминки собиралось от 100 до 150 человек. Длились они не менее 3 дней, но обычно от 5 до 10. Чем продолжительнее был праздник, тем больше чести он приносил хозяину. Отсюда стремление по возможности продлить его. Богачи были обуяны духом соперничества. Один стремился превзойти другого. Иногда семья тратила столько на поминки, что разорялась и впадала в бедность. Угощение должно было быть изысканными обильным. Гости ели и пили круглые сутки. Кроме того, приходилось кормить их собак. Для гостей устраивались развлечения. И.А. Лопатин, описавший эти поминки, сравнивает их с пиром мёртвых у эскимосов (103. С. 306-316; 597. С. 160-176).

      В отличие от большинства народов Амура и Сахалина у эвенков (тунгусов) существовало оленеводство. Но главным видом деятельности у них была охота. Занимались они также рыболовством и собирательством. Олень в основном использовался как транспортное животное. Однако, по крайней мере, у части эвенков оленя использовали на мясо, особенно зимой (171. 1917. С. 41, 64).

      У енисейских эвенков в прошлом существовал обычай вскармливать медведя. В более позднее время праздник устраивался только после удачной охоты. Охотиться на медведя могли только братья или сородичи. Но свежевать  медведя обязательно должен был чужеродец. Устроение праздника было родовым делом, но одновременно он сводил вместе представителей разных родов. "Убиение медведя, - писал К.М. Рычков, - имеет характер родового или даже междуродового праздника" (171. 1922, 3-4. С. 110). В силу этого он играл огромную роль в социальном общении эвенков. Праздник длился несколько дней и сопровождался развлечениями (171, 1922, 1-2. С. 91;  3-4. С. 109-117). Такой же характер носил этот праздник и у эвенков других районов. Свежевать медведя должен был член рода, связанного брачными узами с родом, устраивавшим праздник, что позволяет вспомнить роль нархов у нивхов (9. С. 106-121).

      Ханты (остяки) были охотниками и рыболовами. На севере они практиковали также и оленеводство. Традиционным занятием манси (вогулов) была охота, рыболовство и оленеводство. Когда они убивали медведя, то удачливый охотник давал об этом знать как близким, так и дальним соседям. Съезжались люди с расстояния в десятки и даже сотни километров. Всего собиралось до 60 и даже до 100 человек. Праздник длился не менее 3, 4 или 5 дней в зависимости от того, был ли убит молодой самец, самка или матёрый медведь. Но это был минимум.  Максимум же зависел от запасов хозяина. Удачная охота на медведя буквально его разоряла. Как на всех вообще медвежьих праздниках устраивались развлечения: песни, пляски, драматические представления (46. С. 74-76).

      Выше были рассмотрены не только чистые охотники, рыболовы и собиратели, но и народы, находившиеся на стадии перехода к производящему хозяйству. С тем, чтобы больше не возвращаться к малым народам Сибири и Дальнего Востока, имеет, вероятно, смысл рассмотреть и подлинных скотоводов: оленных коряков и чукчей.

      На один из ежегодных корякских праздников богачи приглашали всех соседей. Для гостей убивалось много оленей. Каждый собственник большого стада раз в год устраивал оленьи бега. На них собирались люди из соседних стойбищ. Победители получали призы. Существовал у коряков и медвежий праздник, но никаких подробностей о нём не приводится (534. С. 87-88).

      Первый осенний убой оленей у чукчей производился соседними стойбищами в разные дни, чтобы все могли побывать на празднике вначале в одном месте, затем в другом и т.п. Богатые оленеводы заранее рассылали приглашения не только близким, но и дальним соседям. Не делалось исключения и для иноплеменников. Богачи убивали 100-120 оленей, из которых гостям шла одна треть. Кроме мяса, каждому гостю дарилась шкура специально убитого для него оленёнка. Чужие люди получали лучшие подарки, чем родственники. Считалось, что гость не обязан отдаривать. Но обычно соседи в последующем давали бывшему хозяину такие же подарки. Во время праздника устраивались состязания в беге. Подарки получали гости и во время второго осеннего убоя (28. С. 74-77). В.Г. Богораз, описавший эти раздаривания, специально подчеркнул, что они напоминают потлачи индейцев Северной Америки (29. С. 106).

      4. Тиви Северной Австралии: геронтократы, вечные жёны и сателлиты

      Тиви, которых в 1929 году насчитывалось 1062 человека, с незапамятных времён обитали на двух островах - Мелвилл и Батерст, расположенных к северу от полуострова Арнемленд. Общая площадь этих островов, отделённых от материка проливом, составляет 2900 кв. миль.

      Первое известие об этих островах относится к 1705 году, когда в этом районе побывала голландская экспедиция. Вплоть до 1800 г. острова посещали португальцы с о. Тимор, которые захватывали аборигенов и обращали их в рабов. В 1824 г. на о. Мелвилл англичанами был основан форт Дундас, но спустя пять лет, в 1829 г., он был покинут. Домашний крупный рогатый скот разбрёлся по острову и одичал. С тех пор европейцы только изредка появлялись на островах. Но какими бы редкими не были эти контакты, к островитянам начали проникать стальные ножи и топоры.

      С конца XIX в. в проливе, разделяющем острова, началась добыча жемчуга. В 1900 г. на о. Мелвилл поселился и прожил до 1916 г. Дж. Купер - охотник на буйволов. В 1911 г. на о. Батерст была основана католическая миссия.

      В начале XX в. кратковременные поездки на острова были предприняты рядом исследователей. В 1905 г. там побывал Г. Враун, в 1906 г. - Г. Клаач, в 1911 г. - Г. Вазедов (264а), в 1911 и 1912 гг. - В. Спенсер (817а. С. 43-45, 228-239; 817в. С. 643-713, 891-914), в 1913 г. - Г. Фрей (424а; 424в). Затем наступил перерыв, длившийся до 1928 г., когда к исследованию тиви приступил Ч. Харт, который провёл на островах более года.

      К этому времени аборигены уже были достаточно знакомы с европейцами. Некоторые из них даже работали в г. Дарвин в качестве домашних слуг. Кроме того, после первой мировой войны о. Мелвилл начали регулярно посещать японские промысловые суда. Моряки и промысловики стремились получить доступ к молодым женщинам. За это мужья и мужские родственники женщин получали от них различного рода вещи.

      Но на островах не было европейских колонистов. В результате тиви оставались одним из немногих австралийских племён, которые продолжали жить на своей исконной территории и практически в прежних условиях. Не претерпела изменения и численность населения. В целом в 1928-1929 гг. продолжал сохраняться традиционный общественный строй и образ жизни.

      Затем тиви были снова забыты. Лишь в 1943 г. появилась посвящённая им небольшая статья У. Хэрни и А.П. Элькина (475а). Следующее серьёзное исследование этого племени было предпринято в 1953-1954 гг. А. Пиллингом, который прожил на о. Батерст целый год. В 1954 г. на островах в течение шести месяцев работала комплексная научная экспедиция, в составе которой было два этнолога - Ч. МаунтДорд (б67а) и Дж. Гудейл (451а;  451в; 451с). К этому времени традиционная социальная организация тиви во многом была уже разрушена (475f. С. 101-112;  475в;  451с. С. 198).

      Единственное более или менее полное описание традиционного общества аборигенов о. Мевилл и о. Батерст было дано Ч. Хартом. Оно содержится частично в его статьях  (475с; 475d;  475е), но главным образом в написанных им первых четырёх главах его совместной с А. Пиллингом монографии "Тиви Северной Австралии" (475f).

      В 1928-1929 гг. тиви были подразделены на 9 общин численностью от 100 до 300 человек. 5 общин жило на о. Мелвилл, 4 - на о. Батерст. Каждая община занимала территорию в 200-300 кв. миль со строго определёнными границами. Но если территория каждой общины была жёстко фиксированной, то этого нельзя сказать об их составе. Люди в течение своей жизни могли несколько раз переместиться из одной общины в другую.

      Тиви делились на 22 материнских экзогамных рода, которые были объединены в 3 экзогамных фратрии. Состав родов колебался от 2 до 132 человек. Члены одного и того же рода жили в разных общинах, а каждая община состояла из членов разных родов.

      Ч. Харту прежде всего бросилась в глаза необычайность института брака у тиви. У них полностью отсутствовало понятие незамужней женщины. Все женщины у них независимо от возраста должны были иметь мужей. Девочек выдавали замуж до рождения или же сразу после него. Вполне понятно, что реальная супружеская жизнь начиналась для них гораздо позднее. По сообщению Ч. Харта девушка переходила жить к мужу только в возрасте 14 лет. До этого она жила с родителями. Поэтому Ч. Харт именует формальное вступление девочки в брак помолвкой (475f. С. 14-16).

      Но в Европе помолвка и вступление в брак - два разных акта. У тиви был только один - вступление в брак. И понятие помолвки Ч. Харт вводит только для того, чтобы отличить вступление в брак от реального начала супружеской жизни. Он одинаково именует жёнами и девочек до 14 лет и взрослых женщин, но чтобы отличить вторых от первых он вводит термины "жёны-резиденты". Мы в дальнейшем изложении будем называть первых - потенциальными жёнами, вторых - реальными жёнами.

      Если у женщины умирал муж, то её  сразу же снова выдавали замуж. Если она была девочкой, то снова оказывалась в положении потенциальной жены. Взрослая женщина, разумеется, сразу же становилась реальной женой нового мужа. В первом случае Ч. Харт снова говорит о помолвке, во втором - о заключении нового брака (С. 14-17).

      Но если все женщины в обязательном порядке имели мужей, то среди мужчин в браке состояла лишь часть. При этом мы имеем в виду не всех вообще представителей мужского пола, а лишь тех, что достигли половой зрелости. У тиви только часть взрослых мужчин имела жён. И это было совершенно неизбежно, ибо у островитян царила полигиния, причём такая, при которой число жён у отдельных мужчин могло превышать два десятка. Известны случаи, относящиеся к XIX веку, когда мужчины имели по 20, 22, 25 и даже 29 жён. Но и в 20-х годах XX в., когда уже начало сказываться влияние миссионеров, активно боровшихся против многожёнства, отдельные мужчины имели по 10, 11, 12 жен. В 1930 г. у одного из них - Ту-унталуму   была даже 21 жена (С. 17).

      Вполне понятно, что большое число жён имели очень немногие из женатых мужчин. Остальные вынуждены были довольствоваться меньшим числом. Все без исключения мужчины, имевшие много жён, были старыми или даже очень старыми людьми (С. 36). Ту-унталуми, который имел в 1930 году 21 жену, было в то время около 70 лет (С. 17). Умер он в 1935 г.

      У тиви было достаточно отчётливое понятие богатства. И оно по их представлениям заключалось прежде всего в большом числе жён. Чем больше жён было у человека, тем он был богаче. Богатство давало человеку силу, престиж и влияние. В свою очередь престиж и влияние обеспечивали дальнейшее накопление богатства.  Богатых и влиятельных людей Ч. Харт называет бигменами, т.е. большими людьми (С. 18, 40 и др.).

      Но за последним термином в этнографической литературе уже установился достаточно определённый смысл, причём более широкий, чем тот, который в него вкладывает Ч. Харт. Учитывая, что общественный порядок у тиви последний нередко характеризовал как геронтократию, мы будем называть существовавших у них богатых и влиятельных людей геронтократами. В каждой общине было по 2-3 геронтократа, а во всём племени число их не превышало 20 (С. 50). И это незначительное меньшинство располагало подавляющим большинством женщин (С. 77).

      Хотя общины у тиви исследователи называют локальными группами и даже ордами, все их члены не жили в одном месте. Общины подразделялись на несколько групп людей, которые во многом являлись вполне самостоятельными экономическими единицами. На первых страницах монографии Ч. Харт заявляет, что такими единицами были семьи, каждая из которых состояла из мужа, жёны или жен, детей и определённого числа добавочных лиц. Эти семьи были одновременно и домохозяйствами. Все продукты, добытые членами семьи, поступали в один фонд, находившийся в распоряжении её  главы. Члены семьи совместно ели и спали в одном месте. Размеры семей были различными. Самыми крупными были семьи, возглавляемые геронтократами. Они одновременно были и наиболее обеспеченными (С. 32-36).

      Главной рабочей силой в обществе тиви были женщины. Чем больше в семье было жён, тем больше  производилось в нём продукта, прежде всего пищи. Большие семьи были наиболее эффективными производящими единицами. Меньшие семьи были обеспечены хуже. Поэтому существовала тенденция группировки нескольких небольших семей вокруг одной  крупной (С. 32-36). Не существовало обязанности дележа пищи между членами разных семей, принадлежавших к одной общине. Лишь на чисто личной основе члены крупных семей могли давать пищу пришедшим в гости членам небольших семей (С. 36).

      Но если на первых страницах работы Ч. Харт говорит о том, что каждая семья представляла собой самостоятельную экономическую ячейку, то на последующих - об экономических единицах, включавших в свой состав несколько семей (С. 65-67). Он  называет их истеблишментами. Каждый такой истеблишмент представлял собой "пищепроизводящую и пищепотребляющую единицу" (С. 65).

      Но термин "истеблишмент" Ч. Харт употребляет для обозначения не только много семейных экономических единиц. Так он начинает именовать и односемейные экономические ячейки (С. 65). В дальнейшем изложении мы будем называть экономические ячейки общества тиви домохозяйствами, различая среди них многосемейные и односемейные.

      Многосемейные домохозяйства обычно состояли из одной большой семьи и нескольких примкнувших к ней малых семей. В таком случае геронтократ, возглавлявший большую семью, был одновременно и главой всего многосемейного домохозяйства. Однако были домохозяйства, состоявшие из семей двух братьев, примерно равных по положению.

      В общине Малауила с населением в 109 человек существовало 7  домохозяйств, из которых 4 были многосемейными, 3 - односемейными. В состав одного из многосемейных домохозяйств входило 32 человека, в состав другого - 31. В остальных пяти домохозяйствах насчитывалось всего 46 человек (соответственно - 15, 11,8, 6 и 5).

      Из 35 реальных жён (молодых и старых) в состав первого крупного домохозяйства входило 16, т.е. около половины всех реальных жён, в состав второго - 8, что вместе составляло 65,7%. В остальных пяти домохозяйствах было лишь 11 жён. Ещё более разительная картина обнаруживается, когда мы принимаем во внимание лишь молодых жён. Всего их в общине было 23. Из них к первому крупному домохозяйству принадлежало 11, т.е. почти половина, ко второму - 7, что вместе составляет 78% всех молодых жён. На все остальные пять домохозяйств приходилось всего лишь 5 молодых жён, причём в двух из них молодых жён вообще не было.

      Главе первого крупного домохозяйства - Ку-ин-куми было 66 лет. У него было 12 реальных жён, что составляет более одной трети всех реальных жён общины. Он был геронтократом в самом полном смысле этого слова (С. 66-68). Ступенькой ниже его находились два брата, возглавлявшие второе крупное домохозяйство. Им было по 60 с лишним лет (С. 65-67).

      Заветной мечтой каждого мужчины тиви было стать геронтократом, главой возможно более крупного домохозяйства. Это означало обладать богатством, силой, престижем, влиянием (С. 67). Только крупное домохозяйство было способно создавать большой избыточный продукт, который обеспечивал его главе возможность совсем не участвовать в добывании пищи. В результате последний имел много свободного времени, что позволяло ему активно участвовать в иных сферах жизни. Располагая большим количеством избыточного продукта, он мог давать дары другим людям и устраивать большие пиры (С. 52, 77).

      Но главным богатством были женщины. Последние были богатством во многих отношениях и во многих смыслах. Женщины у тиви были основными производителями жизнеобеспечивающего и что особенно важно - избыточного продукта. Женщины являлись богатством и в том смысле, что были сконцентрированы в руках небольшой части общества. Ведь богатство всегда есть достояние только части общества. Богатству в руках одной части общества всего противостоит его отсутствию у другой части общества.

      Значительная часть мужчин в течение длительного периода, а может быть и всей жизни была лишена жён (С. 29, 36). Они не могли создать семьи, а тем самым и собственного домохозяйства. В таких условиях им ничего другого не оставалось, как работать в домохозяйствах, возглавляемых другими людьми, прежде всего, конечно, геронтократами. Тем самым последние получали в своё распоряжение рабочую силу не только женщин, но и значительного числа мужчин.

      Особую ценность у тиви представляли молодые реальные жёны. В отличие от старых жён они были способны не только работать в хозяйстве, но рожать девочек (С. 24). Девочки были в полном распоряжении главы семьи. Он и только он решал вопрос, за кого именно выдать их замуж (С. 5З). И от его решения многое зависело в жизни других мужчин.

      В получении девочки в жёны были заинтересованы все мужчины. И те, которые совсем не имели жён, и те, у которых все жёны были старыми, и, наконец, у которых было много жён, не исключая молодых. Для одних это открывало единственную дорогу, ведущую к статусу геронтократа, для других - означало дальнейший рост богатства и престижа.

      Всё это делало отца девочки очень влиятельным человеком. Если он выдавал девочку замуж за человека, находящегося в точно таком же положении, то мог рассчитывать в свою очередь получить от него дочь. Если человек, за которого отец девочки выдавал её замуж, не мог ответить тем же самым, то он оказывался в зависимости от тестя. Он становился, как выражается Ч. Харт, его сателлитом, приверженцем, приспешником, подручным (С. 67, 76-77).

      И эта зависимость длилась долго, ибо девочка могла превратиться из потенциальной жёны в реальную только через 14 лет. Стремясь заручиться расположением тестя, не дать ему повода для расторжения брака, человек нередко переходил в его домохозяйство, где начинал трудиться под его началом. Каждый геронтократ имел массу зависимых от него мужчин, причём формы этой зависимости были разными. Одни из них жили в его домохозяйстве, другие - находились вне его домохозяйства и даже общины (475f. С. 72-76;  475е. С. 301-302).

      Как уже указывалось, страстным желанием каждого мужчины у тиви было добиться положения геронтократа. Однако только очень немногим удавалось его реализовать. Чтобы выбиться в геронтократы или даже приблизиться к этому положению, нужно было посвятить этой цели всю взрослую жизнь.

      Рисуя картину жизненного пути мужчины тиви, Ч. Харт иногда противоречит самому себе. С одной стороны, он утверждает, что у тиви мужчины до 28 и даже 30 лет совсем не имели жён (С. 29, 36). С другой, он пишет, что тот или иной геронтократ из массы юношей в возрасте 25 лет выбирал наиболее обещающего молодого человека и выдавал за него дочь. Его примеру следовали другие геронтократы и в результате такой юноша становился мужем нескольких потенциальных жен. В результате ему открывалась дорога в геронтократы. Каждое поколение геронтократов определяло состав тех, кто придёт им на смену (С. 16, 77).

      Вероятно, говоря о возрасте 25 лет, Ч. Харт говорит не столько об обычном порядке, сколько о пределе, ниже которого брак для мужчины был абсолютно исключен. Обычно первых потенциальных жён самый удачливый молодой человек получал всё же позднее, в возрасте около 30 лет или даже старше. Во всяком случае, среди 7 мужчин общины Малауила, находившихся в возрасте от 21 года до 30 лет, 6 совсем не имели жён. Один был женат на дряхлой женщине, но это шло вразрез с традицией и было связано с европейским влиянием (С. 54).

      Но даже если юноша в 25 лет получал потенциальную жену, она  могла стать его реальной женой не раньше, чем ему исполнялось 40 лет (С. 16). А у менее удачливых его сверстников не было даже такой надежды. Трудно сказать, были ли у тиви вечные холостяки. Об этом Ч. Харт не говорит ни слова. Но он считает нормой, что мужчины, достигшие возраста в 30 лет, вступали в брак, но только с вдовами, причём очень преклонного возраста  (С. 25).

      В обществе тиви, когда девочка достигала 14 лет и превращалась из потенциальной жёны в реальную, её мужу было самое малое 40 лет. А чаще всего он был значительно старше. Поэтому в норме она раньше или позже становилась вдовой. Это обычно происходило в течение ближайших 15 лет. И после смерти мужа вдова должна была немедленно вступить в новый брак. В связи с этим нужно отметить, что смерть геронтократа с неизбежностью означала конец его домохозяйства. Оно распадалось.

      Пока вдова была молода, она почти неизбежно становилась женой влиятельного человека: геронтократа или мужчины, близкого к такому положению. Если её выдавали замуж за сверстника прежнего мужа или человека еще более старого, она в скором времени вновь становилась вдовой и вновь выходила замуж. При этом всё повторялось (С. 18-19). В среднем женщина у тиви последовательно имела не менее трёх мужей. Она обычно умирала, будучи замужем за четвёртым (475е. С. 296).

      Когда женщина старела, она постепенно теряла ценность для геронтократов и вообще влиятельных людей. Они не стремились во чтобы то ни стало залучить её. В результате она могла стать женой и молодого человека, не обладавшего престижем и влиянием. И мужчины в возрасте от 30 до 40 лет, если и имели реальных жён, то только старух. А некоторые из них всю жизнь имели только таких жён.

      Вступая в некоторое противоречие со сказанным им ранее, Ч. Харт утверждает, что годы от 30 до 40 были решающими в жизни мужчины. Именно в это время определялось, пробьётся он в геронтократы или на всю жизнь останется неудачником.

      Счастлив был тот мужчина, который имел сестёр и у которого была жива мать. Когда они становились вдовами, он имел право голоса при выдаче их замуж. Вопрос о браке девочки-младенца всецело решался отцом. Он распоряжался ею как рабыней, как вещью. Когда выдавалась замуж взрослая женщина, то решение вопроса о том, кто будет её  новым мужем, зависело от целого ряда людей, не только от отца, если он был жив, или нового мужа её  матери, но и от братьев и сыновей. К тому же, чем старше становилась женщина, тем больший вес приобретал её  собственный голос (275f. С. 53, 71).

      Способствуя выдаче замуж матери и сестёр за тех или иных людей, мужчина тем самым ставил их в положение должников. В ответ он нередко получал в жёны либо девочку, либо взрослую женщину, ставшую вдовой. Если человек, получивший в жёны его мать или сестру, не мог ответить тем же, он обязан был возместить эту услугу каким-либо иным способом. Он превращался в его союзника или даже сателлита. Путём умелого манипулирования женщинами человек в возрасте до 40 лет окружал себя друзьями, союзниками, сателлитами и соответственно приобретал всё большее влияние и престиж. Всё это давало ему возможность обзаводиться всё большим числом жён, потенциальных и реальных (С. 52, 53, 56, 72).

      После 40 лет в домохозяйство удачливого человека начали приходить молодые жёны из числа тех, с которыми он был помолвлен в возрасте после 25 лет. Самое раннее в возрасте 40 лет у него появлялись дочери, которыми он мог полностью распоряжаться (С. 72). Всё это резко усиливало его положение. Дочерей он использовал как для выполнения прежних обязательств перед другими мужчинами, так и для создания новых обязательств, но уже в свою пользу. В результате у него появлялись всё новые и новые потенциальные жёны.  И этот процесс продолжался всю жизнь. У семидесятилетнего Туунталуми из 21 жены, которые он имел в 1930 г., 7 ещё не достигли возраста 14 лет, а две из них были ещё младенцами (С. 17).

      После появления у мужчины дочерей, которыми он мог распоряжаться, постепенно исчезала его зависимость от более старших. Зато в зависимость от него попадало всё большее число мужчин возрастом моложе, чем он (С. 72).

      За положение геронтократа шла упорная борьба. И только самые оборотистые и удачливые побеждали соперников и приходили к желаемому финишу. Ч. Харт сравнивает эту ситуацию с непрерывной карточной игрой, главными козырями в которой были женщины. И только очень немногие могли в ней выиграть (С. 52).

      Таким образом, общество тиви характеризовалось резко выраженным социальным неравенством. Поэтому оно ни в коем случае не может быть отнесено к фазе раннепервобытной общины. Не являлось оно и обществом позднепервобытным. В нём уже существовал доминатный образ (или даже способ) эксплуатации в двух своих вариантах: приживальческом и брако-приживальческом. Как видно из всего сказанного, взрослые мужчины, работавшие в домохозяйстве геронтократа, в большинстве своём были приживальщиками. Приживалами были жёны геронтократов. Они ценились не столько как половые партнёры, сколько добытчики, производители пищи. Как подчёркивал Ч. Харт, "социальные аспекты брака с необходимостью были подчинены его пищепроизводящим аспектам" (С. 35).

      Основой и приживальчества и брако-приживальчества у тиви была частная собственность, но не на средства производства, а на женщин. Монополия на женщин части общества или, выражаясь словами Ч. Харта, концентрация женщин в руках небольшого числа стариков (С. 77) давала этому меньшинству возможность и эксплуатировать другую часть общества и осуществлять свою власть над ней. В соответствии с этим Ч. Харт характеризовал существующий у тиви общественный порядок одновременно и как геронтократию и как олигархию (С. 77).

      Иными словами, общество тиви уже оставило позади не только раннепервобытную, и но позднепервобытную стадии развития. Оно было обществом предклассовым, причём ранним предклассовым.

      Отношения эксплуатации выросли в нём на базе престижной экономики. Поэтому только использование понятий, относящихся к ней, дает ключ к проникновению в сущность изучаемых отношений.

      Как в любом обществе с престижной экономикой, между общинами тиви происходил непрерывный обмен материальными ценностями. И этими ценностями были женщины. У тиви женщины выдавались замуж за членов общин, иных, чем те, к которым они принадлежали по рождению. И эта выдача женщин замуж в другие общины была не чем иным, как дарением. В определённой степени это осознает и Ч. Харт. В монографии он постоянно как синоним слова "помолвка" ("betrothal") употребляет слово "дарение" ("bestowal"). В другой, более поздней работе он использует только последнее слово (275е). Обладание женщинами и манипулирование ими давало человеку престиж. Женщины были не просто ценностями. Они являлись престижными ценностями. Обладание многими женщинами и манипулирование ими было не просто богатством, а престижным богатством.

      Как и у толова основой эксплуатации человека человеком у тиви была частная собственность не на средства производства, а на престижные ценности. Только в отличие от толова этими престижными ценностями были не раковинные деньги и т.п., а женщины.

      Дарение женщины, как и всякое дарение, престижное прежде всего, ставило одаряемого в положение должника. Он был обязан дать в ответ такой же дар, т.е. такую же женщину, причём этот отдар мог быть сделан спустя много времени. Если он этого не делал, то оказывался в зависимости от дарителя и был вынужден отрабатывать свой долг каким-либо другим способом.

      То, что выдача женщин замуж  была у тиви экономическим, точнее, престижно-экономическим явлением, в какой-то степени осознает и Ч. Харт. Он не ограничивается применением для обозначения выдачи женщины замуж термина "дарение". В одном из мест работы он характеризует женщин как главную "валюту", используемую мужчинами в борьбе за престиж и влияние (С. 52). Вслед за этим он особо подчёркивает, что мужчины тиви ценили женщин не столько как половых партнеров, сколько как политический капитал, который вкладывается (инвестируется) для приобретения благорасположения других людей (С. 52). Особое значение имели дочери. Для отца они представляли активы, авуары, которые он вкладывал (инвестировал) для того, чтобы обеспечить своё благосостояние (С. 15). Вступление мужчины в брак со всё новыми и новыми жёнами Ч. Харт характеризовал как "накопление" (475f. С. 17-18;  475е. С. 299). Он отмечал, что подобно тому, как богатство привлекает богатство, капитал порождает капитал, наличие у человека большого числа жён обеспечивает дальнейшее увеличение их количества (С. 17). Что же касается происходившей после смерти геронтократа выдачи его вдов замуж, то Ч. Харт называл это "распределением" (С. 17).

      Трудно сказать, был ли Ч. Харт знаком с понятием престижной экономики. Но если нет, то он сам самостоятельно пришёл к нему на основе изучения общества тиви. Глава, в которой рисуется борьба мужчин за положение геронтократа, носит  название "Система престижа и влияния" (С. 51).

      Достаточно чёткая характеристика своеобразной престижной экономики тиви дана в кратком введении в книге Ч. Харта и А. Пиллинга, написанном Дж. и Л. Спиндлер. "Перед нами, - подчёркивали они, - исследование системы влияния и власти, основанной на очень странном средстве обращения. Этим средством обращения являются женщины. Новорождённые малютки, зрелые женщины, беззубые старые ведьмы - все они в понимании тиви являются ценностями. Так как мужчины борются за престиж и влияние путём достижения контроля над женщинами, последние ценятся как редкостные вещи" (см. 475f. С. V).

      Наряду с крайне своеобразной престижно-экономической системой, в которой в качестве даров и престижных ценностей циркулировали женщины, у тиви существовала и обычная престижная экономика. Ч. Харт указывает, что геронтократы использовали избыточный продукт, созданный в их домохозяйствах, для дарения другим людям и для организации больших сборищ, на которых они старались не ударить в грязь лицом (С. 52). О дарах он больше не говорит ни слова. О дароторжествах сообщает больше.

      Как и у многих других народов эти дароторжества были связаны со смертью того или иного человека. Когда человек умирал, его сразу погребали без особых церемоний. Последние совершались спустя довольно много времени после смерти, иногда даже через год и больше. Связано это было во многом с тем, что для церемонии нужно было накопить много пищи, чтобы в течение 5-б дней кормить гостей. Особенно торжественными были церемонии, связанные со смертью геронтократов. Так, на церемонии, посвящённой памяти геронтократа Тамбо, которая состоялась в мае 1929 г., прибыли члены четырёх общин. Общее число участников превышало 400 человек (С. 40).

      Церемонией всегда руководил один из близких родственников покойного. Он выступал либо от имени ближайшей его родни, либо если был геронтократом, от своего собственного. Он стремился к тому, чтобы во время церемониального пира проявилась такая щедрость, такая расточительность, какая только была возможна. Это делалось им для того, чтобы подчеркнуть свою важность (С. 92). Он старался всеми этими мерами повысить свой престиж или "по крайней мере, не потерять основу, необходимую для влияния и для гонки за престижем" (С. 92).

      Кроме описанных выше, существовали церемонии, связанные с инициациями, - колема. На них тоже собирались массы людей и длились они две недели. Но никаких подробностей Ч. Харт не приводит. Самое активное участие во всех церемониях принимали геронтократы. Каждый из них в течение года посещал не менее 6 таких торжеств. Менее важные мужчины, а также женщины принимали участие в меньшем их числе (С. 37).

      Дополнить представление о дароторжествах у тиви помогают материалы, собранные Ч. Маунтфордом в 1954 г. К этому времени брак у тиви в результате европейского влияния вообще, воздействия миссионеров в первую очередь, стал моногамным (475е. С. 297;  475f. С. 108-109). Исчезла полигиния, а вместе с ней и геронтократия. Это означает, что вся традиционная экономическая система тиви была разрушена. Однако дароторжества, связанные с поминовением мёртвых, всё ещё продолжали сохраняться.

      Они носили название пукамуни. Перед началом церемонии её руководитель посылал вестников в другие общины обоих островов, чтобы пригласить их членов принять участие (667а. С. 68, 69). Вестники несли с собой особые жезлы, которые существовали с незапамятных времён. Собравшиеся на церемонию отчётливо делились  на две группы: 1) хозяев и одновременно близких родственников покойного и 2) гостей, среди которых были и его дальние родственники (С. 70). Такое деление участников церемонии на две группы было отмечено ещё Б. Спенсером (817а. С. 46,  817в. С. 911).

      Из числа гостей выбирались люди, которые должны были установить на могиле погребальные столбы. Ч. Маунтфорд называет их "работниками". Хозяева собирали и готовили много пищи. Она предлагалась только "работникам". Для хозяев эта пища была табу. Получив пищу, работники её ели (667а. С. 72, 77). Спустя месяц после первой поминальной церемонии происходила вторая, которая длилась два дня. На ней хозяева дарили работникам различного рода вещи как плату за их услуги (С. 81, 86, 88).

      По утверждению Ч. Маунтфорда подобного рода церемонии не имеют параллелей в Австралии и вообще, насколько ему известно, нигде в мире (С. 178). Возможно, в части, относящейся к Австралии, это утверждение верно. Что же касается остального мира, то церемонии иногда до деталей сходные обнаруживаются у индейцев Аляски и Северо-Западного побережья Северной Америки.

      Как уже говорилось, у верховых танана покойника обязательно погребали люди иной, чем он, фратрии. На потлаче, данном в честь покойного, последние, присутствовали в качестве почётных гостей и получали дары как вознаграждение за службу. Члены рода покойного не получали ничего.

      У тлинкитов, у которых как и у тиви существовали материнские роды, сгруппированные в три экзогамные фратрии, покойника всегда погребали члены другой фратрии. Родичи покойного устраивали пир, на котором  угощали "работников".

      Через год или около этого устраивалась новая церемония, во время которой члены этой фратрии воздвигали на могиле тотемный столб или - уже после длительного контакта с европейцами - надгробный камень. После этого устраивался потлач, на  котором все участвовавшие н погребении и установлении намогильного столба получали в качестве вознаграждения за работу различного рода дары (690. С. 23, 82-83).

      Вероятно и у тиви объектами престижного дарообмена первоначально были только вещи и пища. В дальнейшем в этот обмен были втянуты женщины. Когда обмен ими стал монополией незначительного меньшинства общества, возникли брако-приживальчество и приживальчество. В результате обмен пищей и вещами стал отходить на задний план и постепенно угасать. Сходную картину мы наблюдаем у толова и юроков, у которых возникла монополия небольшой части общества на престижные ценности.

      Всю жизнь общества тиви пронизывал антагонизм между геронтократами и массой молодых мужчин. Существование бок о бок в одних и тех же домохозяйствах, с одной стороны, множества молодых неженатых мужчин, с другой, множества молодых женщин, мужья которых находились в весьма преклонном возрасте, причём один такой престарелый муж приходился на целую их группу, создавало серьёзные проблемы. Геронтократы прилагали все усилия, чтобы держать молодых мужчин в стороне от своих жён.

      Во время инициаций, которые начинались, когда мальчикам исполнялось 14 лет, и завершались, когда юноши достигали возраста 24 лет, на молодых людей на всю жизнь накладывались обязательства по отношению к тем, кто их инициировал, т.е. по отношению к старым людям. Первые становились патронами, а вторые - их сателлитами. Во время инициаций юношей на долгое время изолировали от остального общества. Диктовалось это прежде всего стремлением держать их подальше от молодых женщин (С. 93-95).

      Но ничего не помогало. Связи между молодыми неженатыми мужчинами и жёнами геронтократов были самым обычным явлением. Об этом говорит, в частности, тот факт, что молодые женщины регулярно беременили, какими бы престарелыми не были их мужья. Когда связь между молодым человеком и женой геронтократа вскрывалась, возникал открытый конфликт. Оскорбленный муж апеллировал к общественному мнению и вызывал обидчика на своеобразную дуэль, во время которой он метал копья в последнего, а тот должен был увёртываться. Вообще для жизни тиви были характерны бесконечные ссоры, драки, дуэли. И в 90% случаев в основе их лежали столкновения из-за женщин (С. 36-37, 79-81).

      По словам Ч. Харта, геронтократы "как  класс" идеальным считали порядок, при котором бы все остальные мужчины всю жизнь оставались холостяками (С. 18). Но в таком случае первые не смогли бы удержать в повиновении последних. И сознание этого вынуждало геронтократов предоставлять какую-то, очень незначительную часть женщин в распоряжение тех, кому не удалось выбиться в верха. Только таким способом можно было сохранить хотя бы относительное спокойствие (С. 77). Что же касается женщин, то их принуждали к повиновению прямым, грубым насилием. Мужья их избивали и часто и жестоко (С. 53).

      Как отмечал Ч.Маунтфорд, орудия у тиви были очень примитивными, менее совершенными, чем у многих племён на материке (667а. С. 184). И если они тем не менее сумели подняться до стадии предклассового общества, то это во многом связано с благоприятными природными условиями. Исследователи говорят о необычайном богатстве природных ресурсов у тиви, которые позволяли им в течение круглого года создавать не только жизнеобеспечивающий, но и избыточный продукт (475а. С. 234;  475f. С. 6, 34-35, 79;  451с. С. 197-200).

      Общество тиви не представляет собой явление абсолютно уникальное. Если не полностью такие же, то очень сходные отношения наблюдались и у некоторых других племён Австралии. Наиболее изучены они у ваниндильяугва, которые жили на о. Грут-Айленд, расположенном к востоку от полуострова Арнемленд. Исследования велись Ф. Роузом в 1941 г., когда обитатели острова, за небольшим исключением, всё ещё вели традиционный образ жизни (763а;  167б). Девочку здесь выдавали замуж или, как выражается Ф. Роуз, "обещали" выдать замуж за определённого человека ещё до рождения. Переходила она жить к мужу, когда ей исполнялось 8-10 лет. Результатом был большой разрыв между возрастами мужа и жены. Мужчина обычно получал первую реальную жену, когда достигал 30 лет, а то и позже. Часть мужчин в возрасте свыше 30 и особенно 40 лет имели не одну, а несколько жён. В результате и здесь наблюдалась известная концентрация женщин в руках сравнительно небольшого числа старших мужчин (763а. С. 63-69;  167б. С. 149-155). Всё это очень напоминает тиви.

      Но существовали и различия. Если ни один мужчина в возрасте от 16 до 20 лет не обладал ни одной реальной женой, то из 21 мужчины в возрасте от 21 до 30 лет 6 имели по одной жене каждый, а 3 - даже по две (763а. С. 69). "Обещали" жену юноше обычно в возрасте 18-20 лет. Хотя на Грут-Айленде и отмечены случаи, когда жена была старше мужа, но не было ни одного брака очень старой женщины (60 лет и более) с мужчиной в возрасте 20-30 лет. В отличие от тиви не все вдовы обязательно выходили замуж. Число жён у одного мужчины не превышало 6. И, наконец, после 51 года число жён у мужчин не возрастало, а уменьшалось (763а. С. 69, 79; 167б. С. 149-155). В целом, как замечает Ф. Роуз, монополия на женщин принадлежала на Грут-Айленде не самым старым мужчинам, а тем, кому было от 30 до 50 лет (763а. С. 91).

      Таким образом у ваниндильяугва намечалась тенденция движения по тому же пути, которое завершилось появлением общества подобного тому, что существовало у тиви, но она не получила полного развития. И, тем не менее, у островитян Грут-Айленда наблюдалось появление приживальчества. Приживалами становились, во-первых, мальчики в возрасте от 9 до 17-18 лет, которые в обязательном порядке отдавались под опеку взрослых мужчин, иных, чем их отцы, во-вторых, юноши в возрасте свыше 18 лет, которым "обещали" в жены девочку, чаще всего ещё не родившуюся. Первый институт миссионеры характеризовали как "рабство мальчиков" (763а. С. 20, 83;  167б. С. 150-153). В целом общество ваниндильяугва, вероятно, находилось в стадии перехода от позднего первобытного к предклассовому.

      Ещё в более ослабленной форме явление, которое именуется полигинно-геронтократическим браком, геронтократической полигинией или даже просто геронтократией, более или менее детально описано М. Меггиттом у валбири (643а). При этом последний ограничивается исключительно лишь семейно-брачными отношениями, совершенно не касаясь экономики.

      В значительно большей степени, чем у ваниндьялвугва и валбири, геронтократическая полигиния была развита у йолнгу (мурнгин) Арнемленда. У них среди 134 мужчин старше 21 года 49 вообще не имели жён. Зато три мужчины в возрасте от 61 до 70 лет имели соответственно 6, 8 и 9 жён, а один мужчина в возрасте от 50 до 59 лет обладал 10 жёнами. Среди мужчин в возрасте до 50 лет лишь один имел 5 жён, все остальные довольствовались меньшим их числом (550а. С. 622). У этой группы известен случай, когда мужчина имел 29 жён (С. 619). К сожалению, и в данном случае исследователь ограничивается лишь семейно-брачными отношениями.

      Но, кроме более или менее детальных научных исследований, существует немало отрывочных сведений о геронтократической полигинии в Австралии. "Во внутренних и, вероятно, в северных прибрежных районах, - писал Э. Эйльман, - брачные отношения кажутся совершенно странными. Так 18-25-летние мужчины либо совершенно не имеют жён, либо по возрасту жёны вполне годятся им в бабушки. В то же время самые старшие мужчины, пользуясь наибольшим влиянием в обществе, имеют больше всего жён, среди которых можно встретить как очень старых женщин, так и девочек-подростков" (400а. С. 131). Дж. Лав сообщает, что у ворора плато Кимберли юноши женятся на старых женщина, годящихся им в бабушки (597а. С. 96). По утверждению Т. Уэбба, у аборигенов Арнемленда обычным является, когда мужчина в возрасте 50-60 лет женат на девочке 14-15 лет (892а. С. 27).

      В работе Э. Карра, посвящённой в основном аборигенам южных районов Австралии, говорится: "Мужчины могут иметь жён, если им удастся получить их, обычно после ... 18 лет, когда они достигают статуса молодых мужчин. Нередко случается так, что женой 50-летнего мужчины является 8-летняя девочка" (350а. С. 107). Спустя несколько страниц, он снова возвращается к этой теме: "Результатом брачных обычаев чернокожих являются совершенно неподходящие в возрастном отношении союзы. Часто можно увидеть старых мужчин с жёнами-девочками и молодых мужчин, состоящих в браке со старыми вдовами. Как правило, мужчина не может получить жену по крайней мере до 30 лет ..." (С. 110). А. Ле Суф писал об аборигенах Виктории: "Полигамия универсальна: но обычно старые люди племени имеют наибольшее число жён. Причина состоит в том, что они обменивают своих дочерей на юных жён для себя" (587а. С. 291). Что же касается сообщений об "обещании" девочек в жёны сразу после рождения или ещё до него, об очень позднем браке мужчин и о резком разрыве между возрастами супругов, то они повсеместно встречаются в австраловедческой литературе.

      Всё это вместе взятое дает основание полагать, что тиви не были редчайшим исключением. По пути к геронтократическому варианту раннего предклассового общества шло развитие целого ряда других племен Австралии, а некоторые из них, возможно, и достигли этой стадии эволюции.

      Иными являются взгляды Ф. Роуза. Исходя из данных, подобных приведённым выше, а также общих рассуждений, он пришёл к выводу, что полигинно-геронтократический брак является типичным для всей Австралии (167б. С. 146, 154-155). Редкость полигинии у тех или иных племён является, по его мнению, результатом контактов с европейцами (763а. С. 96-97; 763в. С. 6, 54, 81). К выводу о том, что данная форма брака была общеавстралийским явлением, склоняется М. Меггитт (643а. С. 156).

      Однако согласиться с ними вряд ли возможно. В своё время с обоснованной критикой  построений Ф. Роуза выступил Дж. Лонг. Сопоставляя данные о питьянтьяра, пинтупи и валбири, он показал, что у первых двух племён полигиния и в прошлом была значительно менее распространена, чем у последнего (596а. С. 293-303). Это вполне согласуется с материалами Р.М. и К.X. Берндтов (280в. С. 278-279) и А. Енгояна (290а. С. 89).

      А. Гамильтон категорически утверждает, что в Западной пустыне Австралии полигиния была, хотя и возможной, но крайне необычной. Наличие у мужчины двух жён  было исключительным явлением, а трёх - поразительным (471а. С. 9). Имеются многие свидетельства о том, что и в доконтактные времена полигиния в этой области была редкостью (494а).

      Рассматривая полигинно-геронтократический брак как явление типичное для Австралии, Ф. Роуз одновременно относит всех аборигенов к стадии первобытно-общинного строя. Поэтому он категорически выступает против трактовки геронтократической полигинии как системы эксплуатации старыми мужчинами женщин и молодых мужчин, хотя признает, что истолковать её  таким образом очень легко (167б. С. 30, 250). Единственный его основной довод против такой интерпретации заключается в том, "что то, что на первый взгляд может представиться эксплуатацией женщин, в конечном счёте оказывается обоснованным хозяйственной необходимостью" (С. 250). Но ведь несомненно, что возникновение на определённом этапе развития общества эксплуатации всегда диктовалось не чем иным, как экономической, а тем самым и хозяйственной необходимостью. Таким образом, то, что он говорит, - не аргумент. И все попытки Ф. Роуза конкретизировать это положение мало что дают (С. 30, 66-67, 149-153, 250-251).

      Понимание того, что в случае с геронтократической полигинией мы сталкиваемся с господством одной части общества над другой, более того, с эксплуатацией одной частью общества другой, всё в большей степени проникает в умы зарубежных австраловедов. Дж. Берн, как и Ф. Роуз, считает геронтократию типичной для общества аборигенов Австралии. Отсюда он делает вывод, что характерной чертой аборигенного общества (или, как он сам выражается, австралийской аборигенной социальной формации) является существование отношений господства и подчинения. Доминирующей группой в этом обществе являются зрелые мужчины, подчинённой - молодые мужчины и женщины. Хотя Дж. Берн и считает себя марксистом, но основу господства зрелых мужчин он ищет в сфере религии и ритуала. Впрочем, эту точку зрения он не выдерживает до конца последовательно. В господстве старших мужчин над женщинами Дж. Берн видит одно из тех зёрен, из которых в дальнейшем развилось классовое общество (278с).

      Л. Хайэтт идёт ещё дальше. Обращаясь к анализу системы геронтократической полигинии, он прямо характеризует стариков как "господствующий класс", "привилегированный класс", а всех остальных как "непривилегированный класс или классы" (491а. С. 37, 39).

      Каждому, кому приходилось знакомиться с западной австраловедческой литературой, не может не броситься в глаза наличие в ней прямо противоположных трактовок чуть ли не всех сторон жизни аборигенов. Одни, ссылаясь, разумеется, на факты, говорят о крайнем демократизме аборигенного общества, о полном отсутствии в нём лидеров. Другие, тоже ссылаясь на факты, пишут о существовании у австралийцев мощных вождей, получающих власть по наследству.

      Одни говорят о господстве в аборигенном обществе коммунистических отношений, другие - о присвоении одной части общества продуктов, создаваемых другой его частью. Одни пишут об эгалитарном характере австралийского общества, другие - о существовании в нём резкого социального неравенства. Одни пишут о равенстве мужчины и женщины, другие о том, что женщины были покорными рабами мужчин (см. обзоры: 711а;  383а;  550в;  554а и др.).

      Причины некоторых противоречий кроются в неверном истолковании фактов, в раэдувании отдельных моментов, в преувеличении или преуменьшении тех или иных сторон действительности (см. 711а). Однако это касается далеко не всех расхождений во взглядах. Все попытки создать единую логически непротиворечивую и в то же время объективную картину аборигенного общества не приводили к успеху. За пределами такой картины всегда оставалось множество фактов, которые в неё явно не укладывались.

      И это было неизбежным. Всё дело в том, что никакого единого аборигенного общества, изображению которого посвящено немалое число работ (140. С. 99-271;  236;  21;  603в и др.), не существовало. Различные племена Австралии к моменту контакта с европейцами находились на разных ступенях общественного развития. Одни аборигенные общества были раннепервобытными, другие - позднепервобытными, третьи - пред-классовыми. Поэтому то, что было абсолютно верным по отношению к одним обществам, было совершенно неправильным по отношению к другим.

      Непонимание того, что разные австралийские племена находились на разных стадиях развития, во многом обусловлено тем, что австраловеды меньше всего занимались исследованием аборигенной экономики. Экономическая антропология (этнология) в австраловедении так и не прижилась. Даже когда этнографы обращались к общественному производству у австралийцев, они в основном изучали лишь технику, технологию, формы хозяйственной деятельности и организацию труда. Социально-экономическим отношениям внимания почти не уделялось (См. 249с).

      Чтобы правильно подойти к изучению общественных порядков у австралийцев, нужно раз и навсегда отказаться от без конца повторяемого некоторыми нашими отечественными австраловедами утверждения, что все аборигены Австралии, подобно пигмеям и бушменам, находились "на самой ранней из существующих в настоящее время стадий общественно-экономического развития" (76а. С. 224), что они представляют собой "своего рода эталон  первобытной культуры, первобытного общества на одном из ранних этапов его развития ..." (766. С. 6).

      Не вполне точным является и утверждение того же автора, что "аборигены пятого континента на протяжении по крайней мере 40 тысяч лет развивались почти в полной изоляции от остального мира" (766. С. 6). Аборигены Северной Австралии от р. Виктория на западе до южного предела залива Карпентария на востоке, прежде всего обитатели Арнемленда, находились в контакте с внешним миром в течение нескольких веков до открытия континента европейцами (см. 890а;  625; 280с и др.).