Глава третья

      СПЕЦИФИКА ПРОИЗВОДСТВЕННЫХ (СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИХ) ОТНОШЕНИЙ ПЕРВОБЫТНОГО ОБЩЕСТВА

      1. Всегда ли экономика первична?

Как уже отмечалось в предыдущей главе, субстантивистами было выдвинуто положение, что в докапиталистических обществах вообще, в первобытном в частности, экономика занимает совершенно иное место, чем в эпоху домонополистического капитализма. В этих обществах либо совсем нет экономических отношений, а их роль играют родственные, моральные, политические и т.п. связи, либо экономическая организация в них существует, но является производной от родства, религии политики и т.п.  Как бы ни выражалась конкретно эта точка зрения, она сводится к тому, что в докапиталистическую эпоху вообще, первобытную в частности, экономические отношения не образовывали основы, фундамента общества.

Отсюда следовал вывод, что "экономический детерминизм", под которым субстантивисты понимали в частности и марксово материалистическое понимание истории, справедлив лишь по отношению к капиталистическому обществу. Распространение его на всё человеческое общество и К. Полани, и Дж. Дальтон рассматривали как заблуждение (719. С. 61, 70, 71; 355. С. XVII).

Однако, как мы уже видели, всё это ни в малейшей степени не помешало некоторым зарубежным исследователям, считающих себя марксистами (М. Годелье, Э. Террей) не только принять, но и развить подобного рода взгляды на докапиталистические общества. К такой точке зрения склоняются и некоторые советские исследователи (38. С. 65; 217. С. 23). "Господствовавшие во всех докапиталистических структурах связи, - утверждает, например, Л.В. Данилова, - были неэкономическими" (53. С. 59). При этом она ссылается на К. Маркса. "Как доказал Маркс, - пишет она, - доминантным типом социальных связей в первобытную эпоху являются связи естественные, родоплеменные, в классовых докапиталистических обществах - политические, отношения господства-подчинения" (С. 56).

В действительности К. Маркс придерживался иных взглядов. Мы выше уже приводили его высказывание о том, "что жизнь людей исконно покоилась на производстве, на того или иного рода общественном производстве, отношения которого мы как раз и называем экономическими отношениями" (121. С. 477). И оно является далеко не единственным.

Ещё при жизни К. Маркса отдельные авторы выступали с утверждением, что его положение о системе производственных отношений как основе всех прочих общественных отношений, фундаменте общества в целом будучи справедливым в отношении капитализма, совершенно неприменимо к добуржуазным обществам.

И К. Маркс давал им совершенно чёткий и недвусмысленный ответ: "Поистине комичен г-н Бастиа, который воображает, что древние греки и римляне жили исключительно грабежом. Ведь если люди целые столетия живут грабежом, то должно, очевидно, постоянно быть в наличии что-нибудь, что можно грабить, другими словами - предмет грабежа должен непрерывно воспроизводиться. Надо думать поэтому, что и у греков с римлянами был какой-нибудь процесс производства, какая-нибудь экономика, которая служила материальным базисом их мира в такой же степени, в какой буржуазная экономика является базисом современного мира... Я пользуюсь этим случаем, чтобы вкратце ответить на возражение, появившееся в одной немецко-американской газете по адресу моей работы "К критике политической экономии", 1859. По мнению газеты, мой взгляд, что определённый способ производства и соответствующие ему производственные отношения, одним словом - "экономическая структура общества составляет реальный базис, на котором возвышается юридическая и политическая надстройка и которому соответствуют определённые формы общественного сознания", что "способ производства материальной жизни обуславливает социальный, политический и духовный процессы жизни вообще" - всё это, по мнению газеты, справедливо по отношению к современному миру, когда господствуют материальные интересы, но неприменимо ни к средним векам, когда господствовал католицизм, ни к древним Афинам или Риму, где господствовала политика. Прежде всего удивительно, что находится ещё человек, которые может предположить, что эти ходячие фразы о средних веках и античном мире остались хоть кому-нибудь неизвестными. Ясно, во всяком случае, что средние века не могли жить католицизмом, а античный мир - политикой. Наоборот, тот способ, каким в эти эпохи добывались средства к жизни, объясняет, почему в одном случае главную роль играла политика, в другом - католицизм" (116. С. 91-92).

Но совершенно недостаточно заявить об ошибочности того или иного взгляда. Тот факт, что рассматриваемая точка зрения вновь и вновь возрождается и каждый раз находит сторонников, не может быть оставлен без объяснения. Объяснение может быть найдено лишь в том, что в этой в целом, на наш взгляд, неверной точке зрения есть крупица истины, что это заблуждение выросло на основе абсолютизации одной из сторон действительности, причём такой, которая до сих пор не была подвергнута анализу с позиций исторического материализма.

К. Полани был не прав, когда абсолютно противопоставлял экономику капиталистического и экономику докапиталистических, включая первобытное, обществ. Но доля истины в его рассуждении имеется. Действительно, отличие первобытной экономики от капиталистической не сводится к тому, что в первобытном обществе существуют производственные отношения иного типа, чем в капиталистическом, как это нередко представляют. Производственные связи в первобытном обществе на самом деле находятся в несколько ином отношении к прочим общественным связям, чем производственные отношения в капиталистическом обществе. Игнорирование этой специфики, попытка рассматривать взаимоотношение производственных и прочих социальных связей в первобытном (и других добуржуазных обществах) как абсолютно такое же, что и в капиталистическом обществе, может только способствовать закреплению представления о том, что материалистическое понимание истории неприменимо к докапиталистическому периоду человеческого развития.

      2. Отношения производственные и отношения имущественные

Как следует из высказываний К. Маркса, сущность материалистического понимания общества заключается во взгляде на систему производственных отношений как на основу всех прочих отношений. Каждый базис порождает соответствующую надстройку. Но это положение нельзя понимать упрощённо. Социально-экономические отношения, взятые сами по себе, не порождают прочих отношений. Их создают сами люди, которые, однако, не могут существовать иначе, как в системе определённых производственных отношений. И эти последние, возникающие независимо от сознания и воли людей, определяют их мысли, желания, намерения, короче, их сознание и волю, определяют их действия и поступки, их поведение, а тем самым и все прочие социальные связи.

Для той или иной системы производственных отношений существовать - значит определять волю людей, проявляться в их действиях и поступках. Каждый поступок человека есть определённый волевой акт, есть единичное, конкретное волевое отношение. Таким образом материальные, объективные связи людей, какими являются производственные отношения, не могут существовать иначе, как проявляясь в человеческих волевых отношениях. Бытие определённых производственных отношений с необходимостью предполагает существование и определённых волевых отношений. Без определённых волевых отношений не могут существовать и соответствующие производственные.

Иначе говоря, независимость системы производственных отношений, т.е. общественного бытия, от сознания и воли людей, первичность общественного бытия по отношению к общественному сознанию ни в коем случае не означает возможности существования производственных связей до сознания и без сознания, до волевых отношений и без волевых отношений. Общественное бытие может существовать только в неразрывной связи с общественным сознанием. Производственные отношения независимы от сознания и воли людей только в том смысле, что ни сам факт их существования, ни их тип не определяется ни сознанием, ни волей людей, живущих в системе этих связей. Их природа, как уже отмечалось, определяется уровнем развития производительных сил. Система производственных отношений первична по отношению к общественному сознанию в том смысле, что не определяется взглядами людей, то есть не зависит от них, она, в конечном счёте, определяет все их взгляды, а тем самым и все их волевые отношения. Именно в этом заключается материальность, объективность производственных отношений.

Система производственных отношений, определяя сознание и волю людей, порождает волевые отношения и проявляется в последних. Но в разных волевых отношениях она проявляется далеко не одинаково. Существует несколько видов волевых отношений.

Как уже отмечалось, производственные отношения - отношения собственно производства, распределения и обмена. Вполне понятно, что никаких отношений собственно производства, распределения и обмена не может существовать без действия людей по производству, распределению и обмену материальных благ. Для обозначения актов собственно производства обычно употребляется термин "производственная деятельность". Действия по производству, распределению и обмену вместе взятые чаще всего именуются экономической деятельностью. Особое место занимает термин "экономическое поведение". Под ним понимают совокупность действий по распределению и обмену.

Как уже указывалось, каждое человеческое действие есть единичное, конкретное волевое отношение. Конкретными волевыми отношениями являются, вполне понятно, и все акты собственно производства, распределения и обмена. Но существует важное различие между актами собственно производства, с одной стороны, и действиями по распределению и обмену с другой. Собственно производственные действия суть волевые отношения человека к природе. И хотя в них всегда проявляются отношения человека к другим людям, всё же они непосредственно не представляют собой отношений между людьми. Иное дело - акты распределения и обмена. Они прямо, непосредственно являются отношениями между людьми. Волевым отношением между людьми является в частности любой акт обмена товарами, любой акт купли продажи (116. С. 94; 117. С. 373).

Эти экономические по своей функции волевые отношения давно уже изучаются юристами, которые обычно именуют их имущественными отношениями. И самой важной для исследователей, стоящих на позициях марксизма, является проблема соотношения имущественных и производственных отношений. Она важна и для философов и для политэкономов. Но по существу решением её занимались одни лишь юристы. Правда, некоторые из них считали, что этот вопрос вообще ставить и решать не нужно (см. 84. С. 12). Но это единицы. Остальные предлагали определённые решения.

Одно из них состояло в том, что имущественные и производственные отношения суть одно и то же (214. С. 147). Однако провести последовательно до конца эту точку зрения было трудно. Нужно было совместить признание производственных отношений материальными с непреложным фактом волевого характера имущественных отношений. Поэтому некоторые авторы выступили с утверждением, что имущественные отношения являются экономическими, производственными по своей сущности. Они являются объективными по своему содержанию, волевыми по форме. Признание тождества производственных и имущественных отношений сочетается, таким образом, у них с отрицанием этого тождества (см. 197. С. 7-9). Другие авторы прямо признавая имущественные отношения волевыми, рассматривали их как субъективную сторону производственных отношений (см. 199. С. 8). Но признание существования у производственных отношений субъективной стороны равносильно отрицанию их материальной природы. Материальность производственных отношений означает, что они объективны и только объективны. Признание наличия у них субъективной стороны равносильно провозглашению их волевыми отношениями.

Наибольшего внимания заслуживают взгляды одной из групп исследователей. Все они сходятся в признании имущественных отношений волевыми. Они нередко именуют их конкретными экономическими волевыми отношениями (7. С. 57; 31. С. 83). В их работах подчёркивается необходимость отличать имущественные отношения как волевые от производственных отношений как материальных. Различая имущественные и производственные отношения, они в то же время подчёркивают их неразрывную связь. Производственные отношения проявляются в имущественных отношениях. Имущественные отношения представляют собой форму проявления производственных отношений (6. С. 21, 27, 31, 32; 7. С. 54; 31. С. 70, 71; 48. С. 185-186).

Правда наряду с этими, на наш взгляд, правильными положениями, некоторые авторы допускали высказывания, с которыми вряд ли можно согласиться. Так, например, С.Н. Братусь писал, что производственные отношения включают в себя волевые связи (31. С. 95; 32. С. 26-27). Подобного рода высказывания, а также использование некоторыми авторами из данной группы терминов "конкретные волевые экономические отношения", "волевые экономические отношения" дали основание для критики их позиции в целом. Было заявлено, что экономические отношения могут быть только материальными, объективными, но ни в коем случае не волевыми, что поэтому сам термин "волевые экономические отношения" является в принципе ошибочным (107. С. 137-141).

Положение о том, что волевые отношения входят в производственные или являются их стороной, действительно неверно. Что касается термина "волевые экономические отношения", то важно разобраться, какой смысл в него вкладывается. Несомненным фактом является, что существуют волевые отношения, имеющие экономическую функцию. И дело не в том, как их называть - имущественными отношениями или волевыми экономическими отношениями, а в том, чтобы решить вопрос об их соотношении с материальными производственными связями. И этот-то принципиальный вопрос критиком был обойдён. Или он оказался им просто незамеченным. И если бы он задумался над ним, то убедился бы, что предложенной указанной группой исследователей решение его является в целом верным. Имущественные отношения действительно отличаются от производственных отношений как волевые от материальных. Это два принципиально разных типа отношений. И в то же время нельзя рассматривать волевые отношения с экономической функцией и производственные отношения как существующие рядом, параллельно и лишь взаимодействующие друг с другом. Производственные отношения могут существовать, только воплощаясь в волевых отношениях с экономической функцией. Последние представляют собой не что иное, как форму проявления, форму бытия производственных отношений. Будучи субъективными по форме, волевые отношения с экономической функцией объективны по своему содержанию, ибо этим их содержанием являются материальные социально-экономические связи. "Это юридическое отношение, формой которого является договор, писал К. Маркс, характеризуя акт товарообмена, - всё равно закреплён он законом или нет, - есть волевое отношение, в котором отражается экономическое отношение. Содержание этого юридического, или волевого отношения дано самим экономическим отношением" (116. С. 94).

Но отношение волевых связей с экономической функцией и связей экономических не сводится только к отношениям формы и содержания. Все конкретные акты обмена, купли-продажи мимолетны и преходящи. Каждое из этих конкретных волевых отношений могло быть, а могло и не быть. В отличие от них производственные отношения суть связи необходимые, связи, которых не могло не быть. Производственные отношения суть то прочное, повторяющееся, что проявляется во всех волевых отношениях с экономической функцией. Отношение первых и вторых в какой-то степени есть отношение общего и отдельного, сущности и явления. Но не только. Система производственных отношений есть то, что связывает людей воедино, делает их совокупность обществом, единым социально-историческим организмом, развивающимся по законам, не зависящим от сознания и воли людей. Тем самым система производственных отношений связывает воедино все конкретные экономические отношения с экономической функцией, делает их частичками одного единого целого. Система производственных отношений есть то объективное единство, та объективная структура, которая проявляется и воплощается во всём многообразии волевых отношений с экономической функцией.

Производственные отношения, находящие своё воплощение в волевых отношениях с экономической функцией, суть отношения собственности. Соответственно и волевые отношения, в которых воплощаются производственные отношения, также являются отношениями собственности, но только иными по своей природе. Если первые являются материальными отношениями собственности, то вторые - волевыми. Последние представляют собой не просто воплощение собственности как производственного отношения, но и реализацию права собственности.

В классовом обществе право собственности закреплено в законах и охраняется государством. Поэтому волевые отношения собственности приобретают в нём облик правовых, юридических отношений. Эти волевые отношения собственности, которые в обществе, где существует государство, выступают одновременно как юридические, правовые, юристы, постоянно с ними сталкивающиеся, именуют, как уже указывалось, имущественными. Некоторые из них специально подчёркивают, что имущественные отношения - это волевые отношения собственности (31. С. 95; 32. С. 26-27; 6. С. 27). Но вообще традиция именовать волевые юридические отношения собственности имущественными существует в русской марксистской мысли давно. Начало её было положено Г.В. Плехановым (156. С. 528 сл.).

Конкретные имущественные отношения существовали на всех этапах эволюции человеческого общества. Однако они никогда не были единственно существующими волевыми отношениями. Производственные отношения, определяя сознание и волю людей, порождали, кроме имущественных и иные конкретные волевые отношения. Отличие их от имущественных состояло в том, что они не имели экономической функции, не были актами распределения и обмена. Поэтому, хотя в этих отношениях, как и в имущественных, находили своё проявление экономические отношения, однако они не были формой существования последних. Производственные отношения в них проявлялись, но не воплощались.

      3. Производственные и имущественные отношения при капитализме


Характерным для капитализма является то, что различие между имущественными и неимущественными волевыми отношениями не ограничивалось только наличием у первых и отсутствием у вторых экономической функции. При капитализме производственные отношения определяли имущественные иным способом, чем прочие волевые отношения. В этом обществе существовало два разных механизма определения (детерминации) воли людей системой производственных отношений, один из которых действовал в сфере экономической деятельности, а другой - в остальных сферах человеческого поведения.

Не рассматривая капитализм в целом, остановимся лишь на тех особенностях этой системы производственных отношений, которые необходимы для понимания рассматриваемой проблемы. Напомним, прежде всего, что капитализм есть высшая форма товарного хозяйства. А характерная особенность товарного производства заключается в том, что отношения людей, втянутых в его процесс, с необходимостью приобретают вещный характер. Иными словами, материальные производственные отношения, продолжая существовать в форме конкретных имущественных отношений людей, одновременно с неизбежностью предстают в их глазах как вне их сознания существующие общественные отношения вещей, как рынок товаров (116. С. 43-165; 121. С. 99-108).

Приняв форму общественных отношений вещей, рынка, система производственных отношений выступает перед людьми как объективная реальность, к которой они должны приспосабливаться, которая не только не находится под их контролем, а, наоборот, господствует над ними, определяет их экономическую деятельность. "Величины стоимости непрерывно изменяются, независимо от желания, предвидения и деятельности лиц, обменивающихся продуктами. В глазах последних их собственное общественное движение принимает форму движения вещей, под контролем которого они находятся, вместо того, чтобы его контролировать" (116. С. 85).

Власть рынка над человеком тем значительней, чем большая часть продукта приобретает форму товара. Капитализм, как известно, характеризуется тем, что "все или, по крайней мере, большинство продуктов приобретает форму товара" (116. С. 180). В эпоху домонополистического капитализма рынок всецело детерминировал поведение людей в сфере экономической деятельности. Он определял как мотивы, стимулы, цели деятельности, так и способы достижения поставленных целей. В обществе, в котором все продукты приобретают форму товара, человек может получить все необходимые жизненные средства только на рынке за деньги. Людям, лишённым средств производства, не остаётся ничего другого, кроме как продавать рабочую силу собственникам средств производства. Причём вполне понятно, что рабочий стремится продать рабочую силу подороже, а полученные деньги израсходовать так, чтобы обеспечить максимально возможно при данной сумме удовлетворение потребностей.

Капиталиста эти же производственные отношения заставляют стремиться к прибавочной стоимости. Вся деятельность капиталиста в экономической сфере подчинена одной задаче - такого использования имеющегося в его распоряжении капитала, которое обеспечит максимально возможную прибыль. Тщательный расчёт, постоянное рациональное калькулирование является для капиталистов объективной необходимостью. В противном случае он не выдержит конкуренции и разорится, т.е. перестанет быть капиталистом. Это обуславливает важность теории рационального расчёта затрат и выручки, которая позволила бы из всех возможных вариантов использования имеющихся в распоряжении предпринимателя средств выбрать такой, который в данных условиях обеспечил бы наибольшую прибыль. Такой теорией и является формальная экономика, о которой шла речь в предшествующей главе.

Объективность, материальность рыночных капиталистических отношений проявляется столь отчётливо, что её не могли не заметить западные экономисты. В частности, независимость капиталистических экономических отношений от сознания и воли людей подчёркивается в работах основоположника субстантивизма - К. Полани. Капиталистическую экономику он характеризует как рыночную, как саморегулирующуюся систему рынков. "...В рыночной экономике, - писал К. Полани, - производство и распределение материальных благ в принципе осуществляются через саморегулирующуюся систему рынков со свободно устанавливающимися ценами. Она управляется своими собственными законами - законами спроса и предложения и стимулируется страхом перед голодом и погоней за прибылью" (719. С. 81). С этим связано признание им справедливости материалистического понимания истории по отношению к капиталистическому обществу (С. 61, 70, 71).

Система производственных отношений, выступая как система общественных отношений вещей, прямо, непосредственно определяет волю каждого конкретного человека в сфере экономической деятельности. Другие стимулы, кроме принятых экономических, кроме стремления к экономической выгоде в этой сфере не действуют.

Конечно, экономические отношения при капитализме проявляются в правовых, но право при капитализме не выступает в сфере экономической деятельности в качестве фактора, определяющего содержание поведения людей. Капиталистическая экономика, взятая сама по себе, не только не нуждается, но, наоборот, исключает внеэкономическое принуждение. Её функционирование основывается на экономическом принуждении. И роль права как внеэкономического принуждения сводится в экономической сфере к предотвращению внеэкономического принуждения (например, насильственного присвоения чужой собственности), к обеспечению действия в нём лишь экономического принуждения. Иными словами, право при капитализме играет в экономической сфере роль лишь рамок, в которых развёртываются действия людей, определяемые исключительно лишь экономическими стимулами.

Поэтому имущественные отношения при капитализме имеют лишь одно содержание - экономическое. Они являются, если можно так выразиться, вдвойне экономическими: во-первых, по своей функции, во-вторых, по способу непосредственной детерминации. И это обстоятельство резко обособляет их от всех прочих волевых отношений. Последние в отличие от конкретных имущественных отношений не только не имеют экономической функции, но и, как правило, детерминируются производственными отношениями не прямо, а через массу посредствующих звеньев, например, через мораль, право и т.п. С этим связано достаточно чёткое отграничение в этом обществе сферы экономической деятельности от остальных сфер человеческого поведения: политической, религиозной и т.п.

И бросающееся в глаза различие имущественных и прочих волевых отношений людей нередко истолковывается исследователями неверно. Оно понимается как различие между производственными, базисными отношениями, с одной стороны, и идеологическими, надстроечными, с другой. Все отношения в политической сфере есть политические отношения. По аналогии с этим и все отношения в сфере экономической деятельности рассматриваются как материальные, экономические. А это не так. Сфера экономической деятельности не в меньшей степени, чем прочие области человеческого поведения, представляет собой совокупность множества волевых отношений между людьми. Эти отношения не в меньшей степени, чем, скажем, политические, являются надстроечными. Это отчётливо проявляется, в частности, в том, что эти отношения представляют собой правовые, юридические. Базис общества образуют не эти отношения, которые мы условились называть имущественными, а непосредственно определяющие эти отношения и существующие в этих отношениях как их содержание, сущность, цельность, структура, материальные производственные связи людей.

      4. Первобытные имущественные отношения и мораль

От капиталистического общества перейдём к первобытному. Чтобы не усложнять задачи, возьмём его таким, каким оно было на первой фазе своего развития. Если при капитализме в сфере экономического поведения человека на первый план выступают акты обмена, то в первобытном обществе - акты распределения. Все члены первобытного социально-исторического организма были обязаны делиться друг с другом добытыми предметами потребления, прежде всего пищей. И непосредственно в качестве силы, заставляющей их поступать так, а не иначе, выступала мораль, находившая своё выражение в общественном мнении коллектива и закреплённая в обычаях и традициях. Требование делиться добытым продуктом, прежде всего пищей, с другими членами первобытного социального организма была одной из самых важных норм первобытной морали. Об этом единодушно пишут исследователи.

Экономические действия, а тем самым и волевые отношения с экономической функцией существовали и в первобытном обществе. Но в отличие от капиталистического в качестве фактора, непосредственно определявшего эти действия, выступала мораль. Поэтому имущественные отношения в первобытном обществе были одновременно и моральными. Но они были моральными вовсе не в том смысле, в каком имущественные отношения при капитализме были правовыми. Мораль не играла роль рамок, в которых развёртывались действия людей, определяемые экономическими стимулами. Она выступала как фактор, определявший действия людей по распределению материальных благ. В этом смысле имущественные отношения первобытного общества были моральными не только по форме, но и по содержанию.

Всё сказанное выше делает понятным появление взглядов на первобытную экономику подобных тем, что развивал К. Полани.

Под экономическими отношениями К. Полани понимал не собственно материальные производственные отношения, а проявление этих отношений в форме общественных отношений вещей и одновременно непосредственно определяемые ими имущественные отношения. Причём только такого рода отношения он соглашался считать экономическими. Но в первобытном обществе производственные отношения не выступают как общественные отношения вещей и соответственно в нём нет волевых отношений, которые не только обладали бы экономической функцией, но и детерминировались бы экономически. Именно это и привело К. Полани к выводу, в первобытном обществе нет экономических отношений, а их функцию выполняют моральные и им подобные связи.

Другие субстантивисты были менее требовательными. Для признания волевых отношений экономическими им было достаточно наличия у них экономической функции. Поэтому в отличие от К. Полани они прямо признавали существование в первобытном обществе экономических отношений. Однако, они тут же подчёркивали, либо, что эти отношения не являются только экономическими, но одновременно и моральными, либо, что эти отношения, представляя собой несомненно экономические связи, являются в то же время производными от моральных отношений. Нетрудно заметить, что различие между взглядами К. Полани и других субстантивистов не носят принципиального характера. В сущности они совпадают. И суть их воззрений заключается в том, что все отношения в первобытном обществе являются волевыми, производными от сознания.

С тем, что имущественные отношения в первобытном обществе прямо, непосредственно определяются моралью, нельзя не согласиться. Это - несомненный факт. Мораль в первобытном обществе определяет все действия людей по отношению друг к другу, не исключая экономических. Но ограничиться констатацией того, что имущественные отношения в первобытном обществе определяются моралью, совершенно недостаточно. Необходимо найти ответ на естественно возникающий вопрос: чем же определяется мораль первобытного общества, почему в этом обществе существуют моральные нормы, заставляющие людей делиться друг с другом добытым продуктом.

Мораль обычно определяется как форма общественного сознания. Однако эта дефиниция не раскрывает специфики морали. Последняя является не только формой общественного сознания, а общественной воли. Следует сказать, что если понятие общественного сознания давно уже получило право гражданства в науке, то несколько иначе обстоит дело с понятием общественной воли. Оно официально не числится в списке категорий общественной науки, хотя и широко в ней используется. Достаточно вспомнить данное основоположниками марксизма определение права как воли господствующего класса, возведённой в закон (126. С. 443). В их работах говорится также и о государственной воле, воле государства (238. С. 310).

В применении к первобытному обществу, не знающему деления на классы с противоположными интересами, имеются все основания говорить о воле общества в целом, воле социально-исторического организма. Эту волю обычно именуют моралью. И основания для этого есть: по своему характеру она была ближе всего к морали. Но мораль, начиная с перехода к классовому обществу, всегда существует как одна из форм общественной воли, наряду с другими её формами - правом, этикетом. Воля же первобытного социально-исторического организма носила нерасчленённый характер. Она обладала особенностями и морали, и этикета, и даже некоторыми чертами, присущими в классовом обществе только праву. Всё это отличаёт её от морали в привычном смысле слова. Но не желая изобретать нового термина, мы в дальнейшем изложении будем называть единую нерасчленённую волю первобытного социально-исторического организма моралью.

Общественная воля определяется общественными интересами. Воля класса определяется интересами класса. Воля социально-исторического организма не расчленённого на антагонистические классы, определяется интересами общества в целом. Общественные классы объективны. Своими корнями они уходят к системе производственных отношений. Интересы класса определяются его место в системе производственных отношений, образующей базис общества. Интересы социально-исторического организма определяются характером всей системы социально-экономических отношений существующих в нём.

      5. Корни первобытного коллективизма. Жизнеобеспечивающий и избыточный продукт

Тот факт, что все члены первобытного социально-исторического организма делились между собой предметами потребления, прежде всего пищей, свидетельствуют о том, что на первой фазе эволюции первобытного общества все эти предметы были их общей собственностью. И сразу же возникает вопрос, почему предметы потребления создавались в первобытном социально-историческом организме как его собственность. Естественным кажется, по аналогии с другими способами производства, вывести это из общественной собственности на средства производства. Но всё обстоит сложнее.

Многие исследователи, анализируя отношения по распределению средств производства в социально-исторических организмах, относящихся к первой фазе развития первобытного общества, приходили к выводу, что орудия труда в них находились, как правило, в индивидуальной (личной) собственности (140. С. 183-184; 75. С. 74-77 и др.).

В результате взоры исследователей обращались к собственности на землю. Земля и её ресурсы, утверждали они, является главным средством производства. А это основное средство производства находилось в собственности коллектива в целом. И это обстоятельство определяло общественный характер собственности на предметы потребления. Общественная собственность на землю является основой первобытного коллективизма.

Приведя слова К. Маркса о том, что в первобытном обществе люди относятся к земле как к собственности коллектива, А.М. Румянцев пишет: "Подобное отношение к земле как к всеобщему средству производства - ведущая черта возникших первобытных производственных отношений. Именно она приводит к тому, что общей собственностью становятся и все конкретные средства и предметы труда, и соответственно результаты совместной трудовой деятельности" (170. С. 79). Данный автор выводит из общественной собственности на землю коллективную собственность не только на предметы потребления, но и вообще на все продукты труда, включая и средства труда. И поэтому остаётся совершенно необъяснимым, каким образом в дальнейшем при сохранении той же коллективной собственности на землю возникает личная собственность на орудия труда (С. 213-214).

И вообще ссылка на общественную собственность на землю ни в малейшей степени не объясняет коллективный характер собственности на предметы потребления. Как известно, собственниками земли и её ресурсов были не только первобытные общины, но нередко также и крестьянские общины. Однако это ни в малейшей степени не мешало тому, что в любой крестьянской общине продукт создавался как обособленная собственность отдельных дворов, но не всей общины в целом. Таким образом, общественная собственность на землю, сама по себе взятая, не может породить и не порождает собственность на продукт вообще, на предметы потребления в частности. Кроме того, сама общественная собственность на землю в первобытном обществе нуждается в объяснении.

Некоторые авторы в поисках решения вопроса обращаются к труду. В первобытном обществе, подчёркивают они, собственность была основана на труде. Продукт одиночного труда человека являлся его личной собственностью. Продукт совместного труда являлся собственностью данной группы работников (см. 34. С. 80, 96-98, 118-119).

Но в первобытном обществе на первой фазе его развития собственностью коллектива становились все предметы потребления, совершенно независимо от того, были ли они добыты людьми в одиночку или совместно. Таким образом и ссылки на характер труда также ничего не дают.

Путь к решению проблемы в своё время указал К. Маркс. Но прежде, чем обратиться к соответствующему месту из его работы, необходимо сделать несколько уточнений. Привычным в марксистской литературе является положение об общественном характере производства. При этом, однако, нередко не учитывается, что под общественным характером производства можно понимать не одно и то же.

В первую очередь можно иметь в виду тот простой факт, что производство всегда происходит в обществе. В этом смысле производство всегда носило общественный характер. Далее под общественным характером производства можно понимать наличие у него такой общественной формы, при которой весь продукт создаётся как собственность общества. Общественным в этом смысле является не всякое производство, а только определённое, в частности, первобытное.

И, наконец, ещё один смысл вкладывается в это словосочетание, когда говорится о том, что характерным для капитализма является противоречие между общественным характером производства и частной способом присвоения. Здесь имеется в виду возникновение при капитализме особой структуры производительных сил, при которой их функционирование невозможно без непрерывной циркуляции средств производства в масштабах всего общества. При наличии данной структуры каждая вещь является продуктом труда не отдельного рабочего, а множества работников, занятых в различных отраслях производства. Процесс создания такой структуры производительных сил обычно характеризуется как обобществление производительных сил или просто производства. Именно это обобществление делает, по Марксу, возможным переход средств производства в собственность общества. Последний процесс тоже нередко характеризуют как обобществление.

Таким образом, если словосочетание "общественный характер производства имеет три значения, то словосочетание "обобществление производства" - два, связанных с двумя последними значениями словосочетания "общественный характер производства".

Теперь можно обратиться к К. Марксу. "Этот первобытный тип кооперативного или коллективного производства, - писал он, характеризуя первобытный способ производства, - был, разумеется, результатом слабости отдельной личности, а не обобществления средств производства" (115. С. 404). Что имеет в виду К. Маркс, говоря об отсутствии обобществления средств производства в первобытном обществе? Отсутствие в нём общественной собственности на средства производства? Такое предположение находится в резком противоречии со всем содержанием "Набросков ответа на письмо В.И. Засулич", откуда приведена данная цитата. Здесь К. Маркс прямо говорит о наличии в первобытном обществе "общей собственности" (С. 404). Мысль К. Маркса можно понять, если учесть, что в "Набросках" он говорит не только о "первобытном" типе коллективного производства, но и о том новом типе, который, по его мнению, с неизбежностью придёт на смену капитализму (С. 402). И ему важно подчеркнуть различие между объективными предпосылками той и другой форм коллективного производства. Появление новой формы коллективного производства подготовлено происходящим в недрах капитализма обобществлением производства. В первобытную эпоху производство не было обобществлено в том смысле, в каком обобществлено при капитализме: не существовало структуры производительных сил, которая требовала бы общественной собственности на средства производства. Коллективистический характер первобытного производства был обусловлен совсем иной причиной, чем коллективистический характер будущего коммунистического общества. И эту причину К. Маркс видит в "слабости отдельной личности".

      Речь, разумеется, не идёт о физической слабости, а о недостаточной вооружённости человека в борьбе с природой, иначе - о низком уровне развития производительных сил. Показателем уровня развития производительных сил является объём созданного общественного продукта в расчёте на душу населения социально-исторического организма (см. 183).

      Для понимания первобытной экономики огромное значение имеют понятия жизнеобеспечивающего и избыточного продукта. Жизнеобеспечивающим является продукт, абсолютно необходимый для поддержания физического существования членов первобытного коллектива, причём такого, при котором их организмы функционируют более и ли менее нормально, не претерпевая необратимых патологических изменений. Это, выражаясь словами К. Маркса, - "физически необходмый минимум жизненных средств" (118. С.360). Весь общественный продукт, превышающий этот уровень, является избыточным. Избыточен он вовсе не в том смысле, что не может быть потреблён членами общества, а лишь в том, что и без него возможно их нормальное физическое, а тем самым и социальное существование.

Нетрудно понять, что основную массу жизнеобеспечивающего продукта составляла пища. Добывание определённого количества пищи - абсолютно необходимое условие нормальной жизнедеятельности человека. Как свидетельствуют данные этнографии, пища всегда была в центре внимания людей доклассового общества (661. С. 31; 608. С. 170; 408. С. 308; 409. С. 38; 272. С. 117; 758. С. 44; 501, 3. С. 324-325; 482. С. 35-36; 694. С. 364; 802. С. 7-9; 922. С. 146, 537, 543). "В наиболее первобытных племенах, указывает О. Ричардс в специальном исследовании по этому вопросу, - голодовка есть постоянная возможность, если не реальность. Поиски пищи есть главное занятие каждого активного члена общества, и все наиболее главные институты связаны с владением и распределением запасов. Эмоциональная жизнь примитивного человека поэтому управляется желаниями и тревогами, связанными с пищей. Его отношения с другими членами общества фактически определяются в огромной степени нуждой в пище, и сама пища как объект такого острого и многообразного интереса становится центром комплекса ценностей в его социальной жизни" (757. С. 14). "Она, - пишет Ф. Белл о значении пищи в обществе меланезийцев острова Танга, - играет важную, если не наиболее важную роль в жизни этого примитивного народа. Их экономические усилия почти полностью направлены на производство пищи. Интересы индивида, так же как и общины, сконцентрированы главным образом на пище, и тот род жизни, который они ведут, в конечном счёте определяется их нуждой в пище" (273. С. 74). "Пища, - вторят ему М. Фортес и С. Фортес, - есть есть главная практическая проблема в социальной жизни талленси. Она, как и во всех вообще примитивных обществах, является фундаментальной составляющей множества социальных ситуаций, непосредственно не связанных с питанием, например, жертвоприношений духам предков или погребальных церемоний" (417. С. 237).

Важно отметить, что в двух последних высказываниях речь идёт о народах, давно уже перешедших к земледелию и животноводству и производивших довольно значительный избыточный продукт. Тем более велико значение пищи в обществах охотников и собирателей. Главная их забота всегда состояла в том, чтобы добыть столько пищи, сколько хватило бы для обеспечения существования (см. 802. С. 7-8).

Когда весь или почти весь общественный продукт был жизнеобеспечивающим, необходимым условием существования социально-исторического организма является особый способ распределения предметов потребления вообще, пищи, прежде всего, между всеми его членами, который нередко именуется уравнительным. В обыденном представлении уравнительность в распределении материальных благ нередко понимается как раздел их поровну между всеми членами коллектива. Однако во всех известных этнографам социально-исторических организмах, находившихся на первой фазе развития первобытного общества, различные члены общества нередко получали неодинаковые доли продукта. Это обстоятельство побудило некоторых авторов выступить с призывом отказаться от термина "уравнительное распределение" и заменить его другим. В качестве такого был предложен термин "равнообеспечивающее распределение" (223). Однако более удачным признать его нельзя. Ведь его буквальное значение: равное обеспечение всех членов коллектива, что может быть понято только как распределение общественного продукта между ними поровну. По сравнению с этим старый термин выглядит значительно лучше, ибо его буквальный смысл не равенство, а уравнивание.

Отношения, получившие название уравнительных, не предполагают с необходимостью распределение продукта между всеми поровну, хотя это и могло иметь место. Суть их заключается в том, что каждый член социально-исторического организма имел право на часть созданных в нём продуктов потребления, прежде всего пищи, исключительно лишь в силу принадлежности к нему. Никаких других оснований для этого не требовалось. Что же касается размеров получаемой членом коллектива доли продукта, то она при такого рода распределении определялась, во-первых, общим объёмом произведённых материальных благ, во вторых, потребностями данного индивида, в-третьих, интересами коллектива, которые могли в определённых условиях потребовать увеличения доли одних его членов за счёт доли других. Но последнее могло иметь место только в том случае, когда был хотя бы небольшой избыточный продукт. В условиях, когда весь продукт был жизнеобеспечивающим, он мог распределяться только по потребностям. Только это могло обеспечить выживание всех членов коллектива, а тем самым и существование самого социально-исторического организма.

В главном, основном рассматриваемое распределение было распределением по потребностям. Особенно наглядно это проявлялось в такие периоды жизни социально-исторических организмов, когда добытой пищи, которая всегда была основным объектом распределения, было вполне достаточно для полного удовлетворения потребностей членов коллектива. Пища распределялась тогда по потребностям в точном смысле слова, т.е. каждый член общества получал столько, сколько хотел. Но и в периоды, когда добытого продукта было недостаточно для полного удовлетворения потребностей членов общества, он всё равно распределялся по потребностям, т.е. в соответствии с реальными потребностями индивидов, пропорционально их потребностям. Взрослые мужчины, занятые тяжёлым физическим трудом, требовавшим значительных затрат энергии, нуждались в большем количестве пищи, чем женщины, дети, старики, и соответственно получали большие доли продукта.

Уравнительное распределение является выражением того, что предметы потребления, пища в первую очередь, принадлежит всем членам социально-исторического организма вместе взятым. Именно поэтому каждый из них имеет право на долю этих благ.

Укреплению общей собственности на пищу способствовало ещё одно обстоятельство. Хорошо известно, что ход и исход таких видов хозяйственной деятельности как охота и в значительной степени также рыболовство во многом зависят не столько от собственных усилий человека, сколько от случайного стечения обстоятельств.

Не приводя примеров, которые можно в изобилии почерпнуть из описаний путешественников и трудов этнографов, ограничимся обобщающим высказыванием одного из крупнейших исследователей в этой области. "Какими же методами, - писал Л.Я. Штернберг, - человек борется за своё существование? В первую голову он применяет свои собственные силы. Его основной метод борьбы за существование - это метод техники, изобретений. Но вот оказывается, что все его гениальные изобретения недостаточны для борьбы с природой. При всём своём искусстве, в одном случае он направляет стрелу в животное даже в самую плохую погоду и убивает его, а в другом случае при самых благоприятных условиях делает промах, стреляет и не попадает. В одном случае он может наловить рыбы в один день столько, что её хватит надолго, а в другом случае могут пройти целые месяцы и он не поймает ни одной рыбы. Одним словом, перед ним в борьбе за существование встаёт "его величество случай", то, что мы называем удачей, счастьем и т.д." (232. С. 246-247).

Зависимость самого существования человека от власти случайностей с особой силой давала себя знать на той ступени развития, когда весь общественный продукт был жизнеобеспечивающим. В этих условиях неблагоприятные случайности могли привести к гибели людей. И естественно, что необходимой предпосылкой существования общества была нейтрализация власти случайностей над добыванием пищи. А к этому вёл только один путь: установление полной собственности социально-исторического организма на всю пищу, добытую его членами, причём независимо от того, была ли она добыта совместно или в одиночку. И эта полная собственность на пищу могла выразиться только в одном - в распределении пищи между всеми его членами, причём совершенно независимо от того, участвовали они в её добывании или не участвовали. Только утверждение коллективной собственности и распределения по потребностям делало возможным погашение неудач одних членов коллектива удачами других его членов и тем самым систематическое обеспечение каждого человека прожиточным минимумом. Взгляд на уравнительно распределение как на способ нейтрализации власти случайностей над процессом добывания пищи встречается у целого ряда исследователей (368. С. 503-504; 360. С. 227; 921. С. 244-254; 528. С. 145; 904. С. 61065; 324В; 915А; 755А. С. 341; 810. С. 233-234; 456В и др.).

Вся суть средств производства заключается в том, что с их помощью прямо или косвенно создаются предметы потребления. И если все предметы потребления создаются как общественная собственность, то это означает, что и все средства производства, включая орудия труда, тоже являются общественной собственностью. На первой фазе развития первобытного общества как предметы потребления, так и средства производства были полной собственностью социально-исторического организма, который поэтому с полным правом может быть назван первобытной коммуной. Соответственно социально-экономические отношений, лежащие в основе этого организма, могут быть названы первобытно-коммунистическими или коммуналистическими. Коммуналистической была и собственность как на предметы потребления, так и на средства производства. Коммуналистическим может быть названо и распределение, в котором проявлялась эта собственность.

В отличие от других способов производства при первобытно-общинном собственность на предметы потребления не только не определялась, а, наоборот, определяла собственность на средства производства. Сама же она прямо, непосредственно детерминировалась объёмом произведённого общественного продукта, который был выражением уровня развития производительных сил. Последние прямо, непосредственно определяли как общественный характер собственности на предметы потребления, так и способ распределения этих, принадлежащих обществу, предметов между членами коллектива.

И только в процессе дальнейшего развития в предклассовом, а затем классовом обществе отношения собственности на средства производства обособляются и вклиниваются между производительными силами, с одной стороны, и отношениями собственности на предметы потребления, с другой. Только тогда как первичное, так и вторичное распределение предметов потребления начинает определяться не производственными силами непосредственно, а отношениями собственности на средства производства, которые становятся главными, ведущими в системе производственных связей.

Таким образом, на стадии, когда весь общественный продукт полностью или почти полностью был жизнеобеспечивающим, собственность могла быть только коммуналистической и соответственно таким могло быть и распределение. Именно такой, а не иной характер производственных отношений был обусловлен объёмом общественного продукта на душу населения и тем самым уровнем развития производительных сил.

      6. Производственные и имущественные отношения в первобытном обществе


      Характер производственных отношений первобытного общества ничуть не в меньшей степени не зависел от сознания и воли людей, чем характер производственных отношений капиталистического общества. Производственные отношения первобытного общества, как и социально-экономические отношения капиталистического общества были материальными, объективными. И так же как производственные отношения капиталистического общества они не могли существовать не определяя волю людей, не воплощаясь в волевых отношениях с экономической функцией, т.е. имущественных, и не проявляясь в прочих волевых отношениях. И они определяли волю людей, воплощаясь в имущественных отношениях и проявляясь во всех прочих волевых связях.

Но так как первобытной производственные отношения в отличие от капиталистических не могли выступать и не выступали как общественные отношения вещей, то соответственно они не могли непосредственно определять волю отдельных людей даже в чисто экономической сфере, не говоря уже о других, которые, как мы уже указывали, и при капитализме детерминируются иным способом. И в результате первобытные производственные отношения определяли не только неимущественные, но также и имущественные волевые отношения в принципе тем же самым способом, которым при капитализме определяются только неимущественные волевые отношения.

Если при капитализме существует тенденция к распространению прямого экономического детерминирования и на иные, кроме имущественных, волевые отношения (126. С. 426-427), то для первобытного общества характерно опосредованное определение производственными отношениями даже имущественных отношений. Выступая как объективная необходимость для социально-исторического организма, как его объективный интерес, система первобытных производственных отношений определяла волю социально-исторического организма, его мораль и уже через неё волю каждого из его членов и тем самым воплощалась в имущественных и проявлялась в прочих волевых отношениях людей.

Существование в первобытном обществе единого способа детерминирования всех вообще волевых отношений между людьми делает грань между имущественными и прочими волевыми отношениями весьма относительной. Отсутствие механизма детерминации делает весьма условным, в частности, и различие по функциям.

Конечно, и в первобытном обществе существовали волевые отношения с экономической функцией и волевые отношения, такой функции не имеющие. Но всё дело в том, что отношения с экономической функцией имели, наряду с ней, и другие функции, причём нередко те же самые, что и отношения без экономической функции. Любое конкретное имущественное отношение было одновременно и моральным, причём не только по форме, но и по содержанию. И экономическая функция имущественного отношения не просто существовала с моральной функцией, а была неразрывно с ней связана, не могла существовать без неё.

Следует в этой связи подчеркнуть, что существование подобного же рода механизма детерминации как имущественных, так и прочих волевых отношений и, как следствие, отсутствие сколько-нибудь чёткой грани между ними характерно и для докапиталистических классовых обществ. Именно с этим связано утверждение К. Полани о существовании принципиального отличия капиталистической экономики не только от примитивной, но и всех вообще докапиталистических экономик.

В докапиталистических обществах по крайней мере часть производителей материальных благ находилась либо в полной, либо в верховной собственности представителей господствующего класса. И эти материальные отношения собственности не могли проявиться иначе, чем в таких имущественных отношениях, которые были одновременно и отношениями господства и подчинения, отношениями личной зависимости, отношениями правовыми не только по форме, но и содержанию. Материальные экономические отношения людей определяли поведение людей не непосредственно, а через право. Право выступало как фактор, определявший поведение людей и в экономической сфере. Соответственно имущественные отношения имели не только экономическую, но и правовую функцию.

Для ряда докапиталистических обществ, в частности, для политарного и феодального, характерно, что имущественные отношения в них являлись одновременно и политическими отношениями. При этом экономическое и политическое содержание имущественных отношений не просто сосуществовало, а было неразрывно связано. Экономическая функция таких отношений не существовала без их политической функции.

Таким образом, как первобытном, так и в классовых докапиталистических обществах имущественные отношения имели, кроме экономической, также и такие функции (моральную, политическую, религиозную и т.п.), которые в капиталистическом обществе были присущи лишь неимущественным волевым отношениям. Отсюда следует, что во всех этих обществах экономическое поведение не было резко отделено от остальных видов поведения людей, не образовывало чётко выделенной особой сферы, как это имеет место при капитализме.

Как мы уже говорили, некоторые исследователи принимают столь характерное для капитализма чёткое различие между волевыми отношениями в сфере экономической деятельности - имущественными - и волевыми отношениями во всех остальных сферах как различие между базисными, материальными отношениями, с одной стороны, и надстроечными, идеологическими, с другой. Не обнаруживая такого различия в первобытном и классовом докапиталистических обществах, они на основании того факта, что имущественные отношения в них обладают, помимо экономической, также и функциями, которые характерны для волевых неимущественных отношений капиталистического общества, делают вывод, что в первобытном и докапиталистических классовых обществах либо совсем нет базиса, либо этот базис состоит из надстроечных, идеологических отношений. Иными словами, они приходят к отрицанию существования в докапиталистических обществах материальных производственных отношений. Именно к такому выводу пришёл, как мы уже видели, Э. Террей.

В действительности волевыми и в этом смысле надстроечными являются имущественные отношения не только докапиталистических обществ, но и капиталистического общества. Как те, так и другие являются формой, в которой существуют материальные производственные отношения людей, образующие реальный базис общества. Материальные производственные отношения в равной степени существуют как в докапиталистических, так и в капиталистическом обществах, и в равной степени образуют основу, фундамент. Поэтому вопреки утверждениям К. Полани и других субстантивистов материалистическое понимание истории в равной степени справедливо как по отношения к капиталистическому, так и докапиталистическим, включая первобытное, общества. Всё дело лишь в различии механизмов детерминации производственными отношениями тех волевых отношений, в которых они воплощаются.

      7. Ф. Энгельс и проблема соотношения производства материальных благ и производства человека в первобытном обществе

Однако с положением о том, что производственные социально-экономические отношения составляют основу первобытного общества не согласны не только противники материалистического понимания истории, но и многие его приверженцы. И к числу последних прежде всего относится по крайней мере один из основоположников этого учения Ф. Энгельс.

В предисловии к первому изданию "Происхождение семьи, частной собственности и государства" он несколько своеобразно изложил основное положение исторического материализма. В качестве определяющего момента истории им было названо не общественное производство, под которым всегда понималось производство материальных благ, а "производство и воспроизводство непосредственной жизни". "Но, - продолжал Ф. Энгельс, раскрывая содержание этого понятия, - само оно, опять-таки бывает двоякого рода. С одной стороны - производство средств к жизни: предметов питания, одежды, жилища и необходимых для этого орудий; с другой - производство самого человека, продолжение рода" (239. С. 25-26). О существовании двух видов производства жизни К. Маркс и Ф. Энгельс писали ещё в "Немецкой идеологии" (125. С. 27-28). Однако, Ф. Энгельс не ограничивался лишь повторением сказанного. Он внёс то, чего раньше не было. "Общественные порядки, при которых живут люди определённой исторической эпохи и определённой страны, писал он дальше, - обуславливаются обоими видами производства: ступенью развития, с одной стороны - труда, с другой - семьи. Чем меньше развит труд, чем больше ограничено количество его продуктов, а следовательно, и богатство общества, тем сильнее проявляется зависимость общественного строя от родовых связей. Между тем, в рамках этой, основанной на родовых связях структуры общества, всё сильнее и больше развивается производительность труда, а вместе с ней - частная собственность и обмен, имущественные различия, возможность пользоваться чужой рабочей силой и тем самым основа классовых противоречий: новые элементы, которые в течение поколений стремятся приспособить старый общественный строй к новым условиям, пока, наконец, несовместимость того и другого не приводит к полному перевороту. Старое общество, покоящееся на родовых объединениях, взрывается в результате столкновения новообразовавшихся общественных классов; его место занимает новое общество, организованное в государство, низшими звеньями которого уже являются не родовые, а территориальные объединения, - общество, в котором семейный строй полностью подчинён отношениям собственности и в котором отныне свободно развёртываются классовые противоречия и классовая борьба, составляющие содержание всей писаной истории вплоть до нашего времени" (239. С. 26).

Нельзя не отметить некоторых неясностей в данном высказывании Ф. Энгельса. Говоря о зависимости общественных порядков от производства человека, он расшифровывает её то, как зависимость от степени развития семьи, то, как зависимость от родовых связей. А между тем это далеко не одно и то же. Даже согласно собственным взглядам Ф. Энгельса, изложенным в той же самой работе, семья возникла задолго до появления рода, а тем самым и родовых связей. При этом возникновение родовых связей отнюдь не означало исчезновения семьи. Род и семья существовали бок о бок.

Но основная мысль Ф. Энгельса ясна. На ранних этапах развития человечества, а именно на стадии первобытного общества, общественные порядки, при которых жили люди, обуславливались, прежде всего, производством человека. На более поздних этапах, во всяком случае, после возникновения классового общества, они обуславливаются, прежде всего, производством средств к жизни.

Эта мысль находилась в противоречии с основными идеями материалистического понимания истории. Излагая его, основоположники марксизма всегда подчёркивали, что общественные порядки, при которых живут люди, определяются системой производственных отношений, которая в свою очередь зависит от уровня развития производительных сил. При этом способ производства средств к жизни рассматривался не просто как главный, а по существу как единственный фактор, определявший общественные порядки. Производство человека при этом вообще не упоминалось даже в качестве второстепенного фактора. Это особенно наглядно можно видеть на примере предисловия "К критике политической экономии" К. Маркса, в котором дано сжатое и чёткое изложение основ исторического материализма (113. С. 6-8). Правда, всегда можно сказать, что К. Маркс, излагая всё это, имел в виду только классовое общество, ибо, перечисляя последовательно сменяющиеся способы производства, он не упоминает в их числе первобытного (С. 7-8).

Во всяком случае контраст между основными идеями материалистического понимания истории и тем, что было сказано в предисловии к первому изданию "Происхождения семьи, частной собственности и государства", был столь разителен, что не мог остаться незамеченным. На него особое внимание обратили некоторые противники марксизма, в частности, Н.К. Михайловский (133. 1. С. 107-110). Критика его была довольно поверхностной, но и ответ на неё, данный В.И. Ленины, был не очень убедительным (97. С. 149-150). По существу своему вопрос это не был рассмотрен ни первым, ни вторым. Резкой критике изложенное выше положение Ф. Энгельса подверг, но уже с позиций марксизма, Г. Кунов, который подчеркнул, что оно совершенно разрушает целостное материалистическое понимание истории (93. С. 121-124).

Нельзя в связи с этим не отметить, что в ряде советских изданий "Происхождения семьи, частной собственности и государства" приведённое выше высказывание сопровождалось примечанием, в котором указывалось на допущенную Ф. Энгельсом неточность (см. 240. С. 4; 127. С. 161). В последующем это примечание было снято. И, начиная с середины 50-х годов XX века, появилось немало работ, в которых данное положение Ф. Энгельса трактовалось как совершенно правильное (см. 155, 40; 146; 87; 207; 30; 145).

Чтобы разобраться в проблеме по существу, нужно, прежде всего, выявить причины, которые заставили Ф. Энгельса придти к подобного рода выводу. Ключ к разгадке содержится, как и следовало ожидать, в содержании той самой работы, в предисловии к которой и была высказана данная мысль. Вызвавшее споры положение Ф. Энгельса неразрывно связано со схемой эволюции семейно-брачных отношений, которая была обоснована Л.Г. Морганом в его "Древнем обществе" и в целом принята Ф. Энгельсом в "Происхождении семьи, частной собственности и государства".

Как известно, в схеме Л.Г. Моргана в качестве основных этапов эволюции выступают: 1) орда с промискуитетом, 2) кровно-родственная семья, 3) семья пуналуа, 4) парная семья, 5) моногамная семья. Из этих пяти форм первые три (орда с промискуитетом, кровнородственная семья, семья пуналуа) являются одновременно и формами общественного устройства, формами организации общества в целом. Смена этих трёх форм, согласно представлениям Л.Г. Моргана, никак не связана с развитием производства материальных благ, ни в коей мере не определяется развитием последнего. Она, по Л.Г. Моргану, была обусловлена действием естественного отбора, шаг за шагом ограничивающего кровосмешение.

Этот процесс завершился возникновением вначале родовой организации, а в дальнейшем и парной семьи, причём далеко не сразу. Именно действием уже его, а не каких-либо других факторов был вызван следующий шаг в эволюции семейно-брачных отношений: превращение парной семьи в моногамную (135. С. 30-45, 216-305).

Таким образом, принятие моргановской схемы эволюции брачно-семейных отношений с неизбежностью влекло за собой принятие положения о решающей роли производства самого человека в определении характера общественных порядков на ранних стадиях эволюции человечества. На этом этапе развития этнографической науки, которого она достигла в 70-80 годах XIX в., предложенная Л.Г. Морганом схема эволюции брачно-семейных отношений выступала как в достаточной степени обоснованная фактами. У Ф. Энгельса не было серьёзных оснований сомневаться в её правильности. И будучи до конца последовательным, он и сделал тот вывод, который с неизбежностью напрашивался.

Но с тех пор прошло более ста лет. К настоящему времени этнографической наукой совершенно точно установлено, что ни кровнородственной семьи, ни семьи пуналуа в прошлом человечества никогда не существовало. Неизбежным стал отказ от моргановской схемы эволюции брачно-семейных отношений (подробнее см. 179. С. 12-52). В результате положение, сформулированное Ф. Энгельсом в предисловии к первому изданию "Происхождения семьи, частной собственности и государства", лишилось всякого основания. Тем самым выяснилось, что тезис о ведущей роли производства материальных благ в истории человечества в полной мере относится и к первобытному обществу.

      8. Экономика и родство в первобытном обществе

Вообще-то рассмотренное положение Ф. Энгельса не стояло совершенно особняком. С ним перекликались многие высказывания самых разных авторов о том, что в основе первобытных общественных порядков лежали родственные, родовые связи. Мы встречаем их и у К. Маркса, которые неоднократно писал, что самые древние общины в отличие от более  поздних покоились на отношениях кровного родства (115. С. 403, 414, 418). При этом он совершенно не касался вопроса о соотношении данных связей и производственных, экономических.

Беря за основу эти высказывания, некоторые авторы прямо писали о том, что первобытный коллектив имел "чисто природную, кровнородственную основу" (54. С. 11). По их мнению, именно "естественные, родоплеменные" связи, а не производственные, экономические были фундаментом первобытного общества (53. С. 56).

Всё это делает необходимым специально остановиться и на вопросе о природе родственных связей и на проблеме их соотношения в первобытном обществе со связями социально-экономическими, производственными.

В этом вопросе много неясного, недосказанного. Иногда в работах советских исследователей чуть ли не как синонимы употребляются словосочетания "родственные связи", "родовые связи" и "отношения по детопроизводству" (16. С. 175-177). Говоря о родственных связях, некоторые авторы сводят их к столь привычному для нас линейно-степенному родству, которое в свою очередь понимается как биологическая естественная связь (17. С. 83-90).

В действительности существует два качественно отличных вида родства: родство групповое, характерное для первобытного общества, и родство индивидуальное, линейно-степенное, характерное для классового общества, причём не только первое, но и второе представляют собой явления не биологические, а социальные. Как те, так и другие родственные связи относятся к числу не природных, естественных, а социальных отношений, причём не материальных, а идеологических (см. 179. С. 16-43).

Но независимо от того, идёт ли речь о групповом или индивидуальном родстве, родственные связи никогда полностью не совпадают с родовыми. Как хорошо известно, не только все родственники никогда не бывают сородичами, но также и все сородичи необязательно, если иметь в виду линейно-степенное родство, являются родственниками. И наконец, ни родовые, ни родственные связи никогда полностью не совпадают с "отношениями по детопроизводству", независимо от того, понимаются ли под последними половые отношения или же социальная организация отношений между полами. Как известно, основным признаком рода была экзогамия: запрет половых связей между его членами. Да и в современном обществе чаще всего вступают в брак лица, не состоящие в родстве.

Не вдаваясь здесь в детали отношений всех названных типов связей к экономическим, ибо это увело бы нас слишком далеко, ограничимся лишь принципиальным решением вопроса.

Как уже указывалось, первобытные производственные отношения определяли волю индивида не прямо, а через волю общества, мораль. Общественная воля обязывала каждого трудоспособного человека делиться созданным им продуктом с другими людьми. Но коммуналистическое распределение по самому своему характеру возможно только в пределах сравнительно узкого круга людей. Поэтому общественная воля не может обязывать человека делиться созданным им продуктом просто с людьми вообще. Необходимостью является проведение достаточно чёткой границы между людьми, с которыми данный человек обязан делиться, и с людьми, с которыми он делиться не обязан, т.е. нужна чёткая фиксация круга лиц, внутри которого осуществляется коммуналистическое распределение.

Этот круг не мог быть не только чрезмерно велик, но и чрезмерно мал и, главное, должен был оставаться сравнительно постоянным. Поэтому принадлежность к этому кругу должна была носить пожизненный характер. Необходимостью поэтому было и существование особых правил определявших, в какой из этих кругов должен был войти человек, который только что появился на свет. Войдя в тот или иной круг, человек, как правило, оставался в нём на всю жизнь. И до самой смерти он обязан был делиться с его членами добытым им продуктом и соответственно имел право на долю продукта, добытого им.

На ранних стадиях развития первобытного общества круг, в пределах которого существовало коммуналистическое распределение, совпадал с производственным коллективом, являвшимся одновременно родом. Формой, в которой члены рода осознавали свою общность и в то же время отличие от членов других родов был тотемизм (179. С. 159-162). Все люди, имевшие один и тот же тотем, были членами одного рода, одного социально-исторического организма и соответственно были включены в одну систему коммуналистических производственных отношений.

Ответ на вопрос об отношении между производственными и родовыми связями на этом этапе зависит от того, что понимать под последними. Если под родовыми отношениями понимать все вообще социальные связи, существующие в роде, то в таком случае и производственные отношения можно назвать родовыми. Они являются родовыми в том и только в том смысле, что образуют базис социально-исторического организма, который одновременно является и родом. Но если же под родовыми отношениями понимать только те, что делают социально-исторический организм родом, а именно отношения экзогамии или, точнее, агамии, то они представляют собой связи, отличные от производственных отношений.

После того, как род перестал совпадать с производственным коллективом, даже между теми его членами, которые входили в состав разных организмов, в течение ещё длительного времени продолжало осуществляться коммуналистическое распределение, т.е. он продолжал ещё в какой-то степени сохраняться как круг, члены которого были обязаны делиться друг с другом. В дальнейшем по мере появления, наряду с коммуналистическими, новых производственных отношений, круг людей, обязанных делиться друг с другом, стал всё в большей степени определяться не столько принадлежностью к роду, сколько родством, причём не столько даже групповым, сколько линейно-степенным.

Всё это вместе взятое и дало основание для утверждения как о том, что в первобытном обществе экономические отношения отсутствуют, а их функцию выполняют родовые или родственные отношения, так о том, что в первобытном обществе экономические отношения являются производными от родственных (родовых) связей. И такие утверждения, казалось, соответствуют фактам. Ведь в самом деле: родственники делились пищей, а люди, не состоявшие в родстве, не делились. И на вопрос о том, что побуждало первых делиться, напрашивался вполне естественный ответ - родство. Они делились потому, что были родственниками. Ответ казался исчерпывающим.

Но стоит только поставить вопрос, почему то же самое родство, что побуждало людей систематически, изо дня в день делиться в первобытном обществе, не побуждает их к тому же в обществе классовом, почему в ходе развития самого первобытного общества сужался круг лиц, обязанных систематически друг с другом делиться, как становится ясным, что дело вовсе не в родстве, взятым само по себе. Делиться людей заставляет не родство само по себе, а воля общества, содержание которой было детерминировано системой производственных отношений. Что же касается родства, то оно лишь определяет круг лиц, внутри которого делёж является обязательным, причём как факт существования такого круга, так и все его основные особенности определяются характером системы производственных отношений.

Иначе говоря, в первобытном обществе на определённых этапах его развития материальные производственные отношения воплощаются в таких имущественных отношениях, которые были одновременно не только моральными, но обязательно также и родственными. Однако нельзя при этом сказать, что данные отношения имеют, кроме экономической и моральной, также и родственную функцию. Можно говорить об экономических актах, но не о родственных. Можно говорить о морали как о силе, заставляющей человека делиться с другими людьми, но нельзя этого сказать о родстве. Делиться с родственниками заставляет не родство, взятое само по себе, а воля общества, т.е. мораль. Поэтому нет никакой особой родственной функции, которая отличалась бы от экономической, моральной, функции защиты и т.п.

И это проводит грань между экономическими, моральными и тому подобными отношениями, с одной стороны, и родственными, с другой. Отличие заключается в том, что первые имеют собственное содержание, а вторые такого не имеют. Родственные отношения - связи не содержательные, а формальные. Они всегда существуют как способ фиксации содержательных отношений, как рамки, в которых последние проявляются. Фиксировать они могут не только имущественные, но и самые различные содержательные связи.

Подводя теперь итоги всему сказанному, следует подчеркнуть, что каким бы специфическим ни было первобытное общество, в одном отношении оно не отличалось от всех остальных, включая капиталистическое. В его основе, как и в фундаменте всех прочих обществ, лежало производство материальных благ. И какими бы специфическими не были его производственные отношения, они являлись столь же материальными, как и социально-экономические отношения других обществ. И будучи таковыми они образовывали базис этого общества и в конечном счёте определяли все остальные существующие в нём отношения.

Поэтому только проникновение в сущность первобытной экономики может дать ключ к пониманию природы первобытного общества и позволит выявить закономерности его развития.