Глава пятая

      ВОЗНИКНОВЕНИЕ ДЕЛЁЖНО-КОММУНАЛИСТИЧЕСКИХ ОТНОШЕНИЙ

      1. "Первоначальное общество изобилия"?

      Разборно-коммуналистические отношения являются первой формой коммуналистических связей. Они соответствуют  такому уровню развития производительных сил, при котором весь создаваемый обществом продукт является жизнеобеспечивающим. Но развитие производительных сил рано или поздно привело к появлению более или менее регулярного избыточного продукта. Это сделало неизбежным перестройку  производительных отношений.

      Долгое время в науке и за её пределами господствовало убеждение, что, по крайней мере, ранние первобытные охотники и собиратели при всём своём старании не были способны произвести продукта больше, чем его было необходимо для обеспечения их выживания, что всё их время было поглощено упорной борьбой за существование. Проведённые в последние десятилетия исследования в значительной степени подорвали такого рода представление.

      В этом отношении особенно интересны наблюдения Р. Ли над бушменами кунг области Добе (пустыня Калахари). В неделю каждый взрослый бушмен тратил на добывание пищи в среднем 2,4 дня или 20 часов, что составляет примерно 3 часа в день. При этом мужчины уделяли добыванию пищи 2,7 дня - женщины - 2,1. Если принять во внимание  изготовление орудий и других вещей, строительство шалашей, домашние дела и вообще всю трудовую деятельность, то мужчины работали в неделю 44,5 часов, женщины - 40,1 часа, что в среднем дает 42,3 часа в неделю, 20 часов в неделю было достаточно, чтобы обеспечить каждому дневной рацион в 2355 калорий, содержащий при этом 96,3 г протеина (579. С. 278, 440, 450,  580. С. 51-53).

      В более ранних работах Р. Ли приводил ещё более впечатляющие цифры. Как он утверждал, бушмены тратят на добывание пищи от 12 до 19 часов в неделю, т.е. в среднем 15 часов, что примерно равняется 2 часам в день. При этом он ничего не говорил о времени, затрачиваемом на другие виды труда (576. С. 37;  577. С. 68).

      И бушмены кунг не стоят особняком. По данным Ф. Маккарти и М. Макартур взрослые члены двух изученных ими в 1948 г. локальных групп аборигенов Арнемленда затрачивали на добывание и приготовление пищи в среднем около 4-5 часов в день (626. С. 145-194,  779. С. 14-20). Это вполне согласуется со свидетельствами таких ранних исследователей Австралии как Дж. Грей и Э. Дж. Эйр. По их словам, аборигены тратили на обеспечение себя пищей от 2 до 4 часов в день (460. С. 261-263,  401. С. 252, 254, 255). Так обстоит дело не в одной только Австралии. По утверждению Дж. Вудберна хадзе Танзании обеспечивают себя пищей в среднем менее чем за два часа (917. С. 54).

      Основываясь на ранних работах Р. Ли, данных, приводимых Ф. Макарти и М. Макартур, свидетельствах Дж. Грея, Э. Дж. Эйра, Дж. Вудберна и ряда других исследователей, М.Салинз охарактеризовал охотников и собирателей как живущих в "первоначальном обществе  изобилия" (778;  779. С. 1-39). К этому во второй своей работе, в которой рассматривается данная проблема, он добавил, что "недоиспользование" рабочей силы и природных ресурсов наблюдается и в обществах "примитивных" (т.е. доклассовых) земледельцев (779. С. 41-69). В качестве доказательства он ссылался на данные целого ряда исследователей. И эти свидетельства несомненно заслуживают внимания.

      У куикуру Центральной Бразилии взрослый мужчина тратил в день 2 часа на земледельческую работу и 1,5 часа на рыбную ловлю (324с. С. 142-145). Гавайцы в XIX в. во время земледельческого сезона работали 4 часа в день (831а. С. III). У бемба Замбии (Северной Родезии) в период, когда не требовалось напряженного труда, мужчины работали в среднем 2,75 часа в день, женщины тратили 2 часа на работу в поле, 4 часа - на работу по дому; в периоды, требовавшие особых усилий, мужчины работали 4 часа в день, женщины - 6 (758. С. 393-394).

      У папуасов капауку Западного Ириана мужчина трудился на своем участке 5,5 часов в день, причём за каждым таким днем следовал день отдыха (723. С. 142-145). У тупури Камеруна мужчина работал в году: в поле - 105,5 дней (28,7%), а всего - 193 дня (52,2%);  женщина - в поле - 82,1 день (22,5%), а всего - 188,7 дней (51,5%) (465а. С. 415-428).

      Этнологи отнеслись к концепции М. Салинза по-разному. Одни из них выступили с критикой, которая шла по разным линиям. В частности указывалось, что использованные М. Салинзом данные недостаточно представительны. Подчёркивалось, что две группы, хозяйственная деятельность которых исследовалась Ф. Маккарти и М. Макартур, жили в довольно искусственных условиях. Да и наблюдение велось в течение слишком короткого времени: соответственно 7 и 14 дней (537а; 284в. С. 26). Обращалось внимание на то, что все цифры, приведённые в ранних работах Р. Ли, основывались на исследовании одной группы бушменов кунг области Добе в течение всего лишь четырёх или даже скорее трёх недель (284в. С. 26).

      Выступая с критикой и Р. Ли и М. Салинза, некоторые исследователи приводили свои собственные данные о времени, которое тратили члены тех или иных "примитивных" групп на обеспечение своего существования. Так, например, сообщалось, что у альявара (илиаура) Центральной Австралии женщины для обеспечения себя пищей "должны были часто (хотя и не всегда) тратить от 5  до 6 часов, а иногда даже 10 часов в день каждый день" (477с. С. 623). Но авторы при этом имели в виду не только собственно сбор продуктов, но также их последующую обработку и подготовку к потреблению.

      Р. Ли в своих ранних работах указывал только время, необходимое для добывания пищи. В более поздних им было подсчитано и время, которое тратилось на домашнюю работу, включая приготовление пищи. Женщины у бушменов кунг области Добе расходовали в среднем в неделю 12,6 часов на добывание пищи и 22,4 на домашнюю работу, что в общей сложности дает 35 часов в неделю или 5,28 часов в день. Кроме того, 5,1 часа в неделю они занимались изготовлением орудий (579.С. 278).

      Критикуя М. Салинза, А. Джонсон указывает, что у земледельцев мачегенга мужчины тратили на "продуктивную деятельность" в среднем 8,5 часов в день, а женщины даже 9,5 часов (535а. С. 306-307). Но в "продуктивную деятельность" он включает и еду, и уход за детьми, и гигиенические процедура и, наконец, хождение в гости (С. 307). Если все это исключить, то рабочий день мачигенга предстанет в следующем виде: мужчины тратили 4,4 часа на обеспечение пищей, включая работу в огороде, охоту, рыболовство, 0,2 часа на приготовление пищи и 1,4 часа на рукоделие,  женщины расходовали 1,8 часа на добывание пищи, 2,4 часа на приготовление пищи и 2,1 часа на рукоделие (С. 307).

      Дж. Алтмен вёл наблюдение за хозяйственной деятельностью одной из групп гунвинггу Арнемленда. Каждый взрослый работник тратил у них на добывание пищи в среднем 2,6 часов в день (249а. С. 185). Но аборигены к моменту исследования давно уже использовали ружья и были прочно связаны с рынком европейских товаров. Они изготовляли различного рода вещи, продавали их и на полученные деньги покупали пищу. Исходя из этого, а также ряда других обстоятельств, автор делает вывод, что в доконтактное время аборигенами затрачивалось на добывание пищи больше времени, хотя и не указывает сколько именно (С. 183-185). Таков же ход рассуждений и таков же вывод Б. Михен, исследовавшей хозяйственную деятельность анбарра - одной из групп гидйингали Арнемленда (638а).

      Исследование аче (гуаяков) Восточного Парагвая велось в 1980-1982 гг. целой группой исследователей (Х. Кап-лан, К. Хилл, К. Хокс, А.М. Хуртадо). Согласно их данным у этих индейцев во время пребывания в лесу мужчины из 12,8 часов светлого времени тратили на обеспечение пищей: в хорошие дни 7 часов, в дождливые - меньше, а в среднем по 6 часов каждый день. Кроме того, 1,5 часа в день они уделяли другим работам, что в среднем дает 7,5 часов рабочего времени каждый день. Совершенно свободными у них оставались всего лишь 4 часа в день (493а. С. 33-37).

      Эти данные находятся в резком контрасте с тем, что сообщают эти же исследователи о женщинах аче. Из 12 часов 2 минут светлого времени женщины тратили на сбор природных ресурсов - 1 час 19 минут, на их обработку - 32 минуты, на прочие работы, включая домоводство и изготовление орудий, - 2 часа 30 минут, на хождение по лесу в составе группы - 1 час 54 минуты. Свободного времени у них оставалось 5 часов 30 минут (524. С. 9-12). Все эти цифры в общем и целом вполне согласуются с приведенными Р.Б. Ли о женщинах кунг.

      Что же касается трудовой деятельности мужчин аче, то данные о ней нельзя считать представительными. До 70-х годов XX в. аче занимались исключительно охотой и собирательством. В 1971-1978 гг. они вступили в контакт с цивилизованным миром, поселились в католической миссии и стали заниматься земледелием. Однако время от времени группы индейцев численностью от 9 до 68 человек совершали экспедиции в лес, длившиеся от 5 до 15 дней. Именно во время этих экспедиций велось исследование, именно в эти кратковременные периоды мужчины аче столь напряженно трудились.

      Получить представление о действительной напряженности мужского труда у аче можно только в том случае, если знать, какую часть года проводят мужчины в этих экспедициях и сколько времени они затрачивают на обеспечение пищей в периоды пребывания в миссии. К сожалению, об этом исследователи ничего не сообщают. Во всяком случае, если в одной из работ они ставят под сомнение данные Р. Ли и объявляют концепцию М. Салинза противоречащей фактам (493а. С. 38, 44), то в другой высказывают предположение, что при учёте времени, проводимого мужчинами аче в миссии, получается картина мужской деятельности в целом совпадающей с той, что наблюдалась у кунг (493. С. 133).

      Но у концепции М. Салинза имелись не только противники, но и сторонники. Полностью разделяет все его основные положения Т. Дингл в работе "Аборигенная экономика. Образец житейского опыта" (364в. С. 30-31). Уже после появления первой работы М. Салинза, в которой была изложена его концепция, в научный оборот были введены новые данные, аналогичные тем, что легли в её основу. Они относятся как к охотникам-собирателям, так и к первобытным земледельцам. Начнём с последних.

      Детально исследовалось использование 14 часов светлого времени (с 6 часов утра до 8 часов вечера) взрослым населением четырех деревень четырех племен Центральной Бразилии: мекраноти, шаванте, бороро и канела. У мекраноти взрослый человек в среднем тратил в день: на земледелие -1,21 часа, уход за домашними животными - 0,03 часа, охоту - 0,87 часа, рыбную ловлю - 0,21 часа, собирательство -0,17 часа. Таким образом, всего на деятельность по обеспечению пищей расходовалось - 2,49 часа. На прочую работу, включая изготовление орудий, заготовку дров, приготовление пищи, уход за детьми и домом тратилось 4,34 часа. Свободное время составляло 6,72 часа.

      У шаванте, бороро и канела соответственно затрачивалось: на земледелие - 2,09;  1,44 и 2,50 часа, уход за домашними животными 0,08, 0,12 и 0,08 часа, охоту - 0,47; 0,09 и 0,55 часа, рыбную ловлю - 0,44;  0.50 и 0,13 часа, собирательство - 0,32;  0,32 и 0,07 часа, всего на обеспечение пищей - 3,40;  2,47 и 2,57 часа. Прочая работа занимала 3,29;  2,80 и 2,51 часа. Свободными были соответственно - 6,73;  7,69 и 6,80 часа (897а. С. 307-310).

      У асмат Новой Гвинеи, которые жили добыванием саго, собирательством, охотой и рыболовством, человек затрачивал на обеспечение пищей самое большое 2 рабочих дня (12 часов) в неделю, т.е. 1,7 часа в день. Причём в это время входило не только добывание, но и переработка саго, а также заготовка и транспортировка дров. Как утверждает исследователь, асмат могут рассматривать в качестве ещё одного примера "первоначального общества изобилия" (251а. С. 456-457). Охотники и собиратели палийан юга Индостана расходовали на обеспечение пищей не более 3-4 часов в день (427а. С. 414). У хиви Венесуэлы, которые были охотниками, рыболовами и собирателям  в разные сезоны мужчины тратили на добывание пищи от 1,3 до 2,2 часов в день, беременные и кормящие женщины - от 0,91  до 1,9 часов, прочие взрослые женщины - от 1,5 до 2,6 часов (525. С. 324).

      Но в то же время вряд ли можно говорить об обществе хиви как "обществе первоначального изобилия". Как отмечают этнографы, работавшие среди туземцев, последние постоянно жаловались на голод. Туземное слово "голод" было первым" с которым познакомились исследователи. Хиви в среднем потребляли в день 2043 калории, что меньше любой цифры, приводимой Р. Ли для бушменов кунг: 2140 (577. С. 72-73) и 2335 калорий (580. С. 53). Однако одновременно сообщается, что хиви потребляли в среднем на душу населения в день 930 г мяса (525. С. 313), что в 4 раза больше, чем его получали бушмены кунг. У последних на душу населения в среднем приходилось 230 г мяса в день (577. С. 72-73). Лучше, чем у бушменов, обстояло дело у хиви и с растительной пищей. У них на душу в день приходилось 617 г растительной пищи, не считая при этом некоторого, по существу мизерного количества земледельческой продукции (расчет сделан на основании данных таблицы 4). (525. С. 310-312). У бушменов кунг области Добе в день на душу населения приходилосъ всего лишь 400 г растительной пищи (577. С. 72-73). Трудно, сказать, как можно согласовать все эти цифры.

      Во всяком случае, если о бушменах кунг области Добе сообщается, что пищи у них было вполне достаточно, то о хиви - что её у них не хватало. Этнографы, исследовавшие общество хиви, пытались ответить на вопрос, почему туземцы, испытывая нужду в пище, в то же время тратят на её добывание не более 2,6 часов в день. Но убедительного объяснения они так и не нашли (525. С. 337-339).

      В целом, если и можно говорить об изобилии в обществе охотников и собирателей, то весьма относительном. Наряду с периодами, когда пищи хватало, были и такие, когда добыть её было нелегко. Голодовки были нередким явлением, особенно у охотников, живших в условиях далекого Севера. Но несомненен факт, что у охотников и собирателей, начиная с какого-то момента, появляется немало свободного времени (см. 539а). А это означает, что на каком-то этапе развития они оказались в состоянии регулярно производить избыточный продукт. И почти все они, если не все вообще, со временем начали его создавать.

      2. Шаг вперёд: дарение и делёж

      Пока не было регулярного избыточного продукта, общество не могло позволить ни одному из своих членов использовать создаваемый в нём продукт для каких-либо других целей, кроме физического его потребления. С появлением регулярного избыточного продукта объективная необходимость в ограничении такого рода отпала. Возникла реальная возможность использования членами коллектива созданного в нём продукта и для иных целей. И эта возможность рано или поздно с неизбежностью превратилась в действительность.

      Реализация этой возможности была во многом ускорена одной из важных особенностей структуры первоначальной коммуны. Пришедшая непосредственно на смену праобщине, первобытная коммуна была одновременно и родом, т.е. объединением, между членами которого были полностью воспрещены половые отношения. Возникновение рода-коммуны было одновременно и появлением системы, состоящей из двух родов, связанных отношениями группового брака, - дуально-родовой организации (см. 175. С. 478-515). В результате каждый взрослый член любого из этих двух коллективов был не только связан, по крайней мере, с одним взрослым членом другого коллектива, принадлежащим к противоположному полу, но и заинтересован в поддержании такой связи (см. 179. С. 152-198). И способом закрепления этих связей между индивидами, принадлежащими к разным коллективам, стал обмен пищей, а также и другого рода продуктами между лицами, составлявшими пару. По своей природе этот обмен  был качественно отличен от товарообмена. Он принадлежал к той распространённой в доклассовом обществе форме, которая получила название обмена дарами (подарками) или дарообмена.

      Дарообмен подробно описан и проанализирован в огромном количестве работ, посвященных первобытному обществу (623;  489. С. 155-179;  779. С. 149-183;  458; 537  и др.). Как свидетельствуют данные этнографии, суть дарообмена заключается в создании новых или поддержании уже существующих социальных связей между индивидами или группами индивидов. Данная связь устанавливается, как правило, не по взаимному предварительному соглашению сторон, а по инициативе одной из них, которая предлагает другой стороне дар. Принятие дара означает установление связи. В качестве дара может выступить вещь, которая нужна получателю. Однако он принимает дар и в том случае, если вещь ему абсолютно не нужна. Дело в том, что отказ от дара рассматривается как оскорбление. Если, приняв дар, человек получал друга, союзника, то, отказавшись принять его, он наживал врага. Поэтому отказ от дара был крайне редким явлением. По существу принятие дара было обязательным.

      Ценность дара заключалась не в самой вещи, а в связи, которая устанавливалась в результате дарения между давателем и получателем. Связь эта носила двусторонний характер. Принятие дара накладывало на человека обязательство ответного дара. Природу и время отдара определял сам получатель. Даритель, как правило, не имел права ни потребовать отдара, ни указать на то, что бы он хотел получить в качестве отдара. Однако свобода отдаривания была ограничена определёнными рамками, важным в дарообмене был принцип не только взаимности, но и эквивалентности. Отдар должен был быть примерно равноценен дару. Отдар не должен был следовать немедленно за даром, ибо это могло быть расценено как стремление возможно быстрее оборвать связь. Подобное действие могло вызвать вражду. Отдар должен был последовать спустя определённое время после дара. Этот промежуток времени никогда точно не определялся, однако не мог быть не только чрезмерно малым, но и чрезмерно большим. Если дарополучатель долгое время тянул с отдаром, то связь обрывалась, и даритель из друга превращался во врага. То же самое происходило, если отдар был несоразмерно мал по сравнению с даром.

      Если отдар происходил вовремя и был приблизительно эквивалентен дару, то за ним следовал новый дар, и все начиналось сначала. Но если отдариватель особо ценил данную связь, то он в качестве отдара давал заведомо больше, чем получил в качестве дара. Тем самым он ставил первоначального дарителя в положение человека обязанного отдаривать. Тот в свою очередь мог отдарить с избытком над полученным и т.д.

      Таким образом, социальная связь, возникшая в результате дара, сохранялась и поддерживалась, пока она функционировала как своеобразный канал, по которому шло встречное движение даров, причём примерно в равном количестве.

      Возникновение дарообмена между лицами противоположного пола, принадлежавшими к разным половинам дуальной организации, привело к появлению индивидуального брака. О связи последнего с дарообменом говорят многочисленные этнографические данные (см. 179. С. 193-195).

      Но, что для нас в данном  случае главное, появление дарообмена привело к существенному изменению коммуналистических отношений. Вместе с дарообменом продукты труда, наряду с потребительской ценностью, приобрели новую, чисто социальную по своей природе - дарообменную. Если раньше вещи можно было только потреблять, то теперь стало не только возможным, но и необходимым их дарить. Но дарить вещи - значит распоряжаться ими.

      Появление дарообмена с необходимостью предполагало переход по крайней мере части продуктов, являвшихся собственностью коллектива, не только в пользование, но и в распоряжение отдельных его членов. Результатом было движение от разборно-коммуналистической собственности к иной форме коммуналистической же собственности. Если раэборно-коммуналистическая собственность предполагала, что все добытое членами коллектива находится не только в собственности, но и в распоряжении общества в целом, а отдельные индивиды только пользуются взятой долей, то характерная черта новой формы коммуналистической собственности заключалась в том, что многие продукты труда, продолжая оставаться собственностью коллектива, перешли в распоряжение отдельных его членов. Произошло своеобразное расщепление между собственностью на продукты труда и распоряжением продуктами труда.

      Изменение характера собственности наглядно проявилось в изменении природы отношений распределения. Если разбор означал переход доли общественного продукта исключительно лишь в пользование членов коллектива, то новые отношения распределения, прежде всего, состояли в том, что индивиду выделялась доля общественного продукта, которой он мог распоряжаться. Часть этого продукта он потреблял, часть использовал для разных социальных потребностей, в частности, дарил. Здесь уже имел место не разбор, а делёж. Поэтому данные отношения распределения можно было бы назвать делёжными, и соответственно новую форму коммуналистических отношений в целом можно было бы именовать делёжно-коммуналистическими отношениями.

      Можно выделить два варианта первичного распределения. продукта. При первом общественный продукт создавался как находящийся и в собственности и в распоряжении коллектива. Вещи общественного пользования дальнейшему распределению не подлежали. Иначе обстояло дело с остальными продуктами, поступавшими в собственность и распоряжение коллектива, прежде всего с охотничьей и рыболовной добычей. Она поступала во вторичное распределение, для обозначения которого лучше всего подходит слово  делёж.

      Слово "делёж" имеет в обыденном употреблении два неразрывно связанных, но отличных смысла. Одно значение слова "делёж" связано с глаголом "делить". Делить между собой люди могут только то, что до этого находилось в их совместной собственности и распоряжении. Такого рода действие есть переход того, что ранее находилось в совместном распоряжении группы лиц, в одних случаях в собственность и соответственно распоряжение меньших групп или отдельных лиц, в других - только в распоряжение, но не в собственность меньших групп или индивидов. В обыденном языке это действие называется не только дележом, но и разделом.

      Таким образом, существует два вида раздела: один - переход в собственность, другой - только в распоряжение. Чтобы провести между ними терминологическое различие, мы будем называть первый вид просто разделом, а второй - разделодележом. На рассматриваемой стадии развития из этих двух экономических форм имел место только разделоделёж.  При этом продукт переходил только в распоряжение отдельных лиц, но не в их собственность. Собственником же продукта по-прежнему оставался социально-исторический организм.

      Индивидуальное распоряжение продуктом, характерное для делёжно-коммуналистических отношений, исследователи нередко именуют личной, индивидуальной или даже частной собственностью. Личное распоряжение вещами, находящимися в общественной собственности, действительно имеет черты, сближающие его с отдельной собственностью. Это особенно отчетливо проявляется в праве передачи вещи, находящейся в личном распоряжении, лицу, принадлежащему к другому коллективу, т.е. иной ячейке общественной собственности. По отношению к членам других коллективов человек выступал как собственник. Но только по отношению к ним. По отношению же к членам своего коллектива он выступал как распорядитель долей общественной собственности.

      Мы выше уже говорили об одном из значений слова "делёж". Но оно имеет и другое. Последнее связано с глаголом не "делить", а "делиться". Делиться другими людьми можно только тем, что находится в личном распоряжении данного человека. Тот или иной индивид обязан делиться вещами с другими людьми только в том  случае, если эти вещи находятся в его распоряжении, но не в его собственности, и лишь с теми людьми, которые принадлежат к группе, чьей собственностью эти вещи являются. Такого рода делёж есть переход вещи из распоряжения одного человека, принадлежащего к группе, чьей собственностью эта вещь является, в распоряжение другого человека, принадлежащего к той же самой группе.

      Если переход вещи из распоряжения группы в распоряжение отдельного лица, принадлежащего к этой группе, при сохранении собственности на эту вещь за группой, мы назвали разделодележом, то переход вещи из распоряжения одного лица в распоряжение другого в рамках общей собственности мы будем именовать дачедележом. В данном случае человек делится с другими, давая им вещи, находящиеся в его распоряжении. Таким образом, общественный характер собственности на вещи, выделенные обществом в распоряжение индивида, наглядно проявляется в его обязанности делиться ими с другими членами коллектива.

      Нетрудно понять, что без дачеделёжных отношений не могут существовать и разделоделёжные. Там, где нет дачеделёжных отношений, нет и обязательства делиться друг с другом вещами. А это значит, что вещи находятся не просто в распоряжении индивидов, а в их собственности. И раздел в этих условиях является не разделодележом, а совсем иной формой распределения - просто разделом.

      Различие между разделодележом и дачедележом было замечено А. Тестартом, но понято им было не вполне правильно. У него разделоделёж и дачеделёж выступают как две различные системы, даже два различных способа производства, которые связаны с разными социальными структурами и существуют в разных обществах (850а. С. 287-300).

      Будучи близки к разборным отношениям, дачеделёжные в то же время от них отличаются. При разборных отношениях любой человек мог взять вещь у другого человека, не спрашивая согласия того, кто ею раньше пользовался. При дачеделёжных отношениях любой член коллектива также мог получить нужную ему вещь от любого другого члена коллектива, но только либо по инициативе последнего, либо, если инициатива была проявлена нуждавшимся, с его согласия. И хотя согласие всегда следовало, оно, тем не менее, должно было иметь место.

      Вполне понятно, что между разбором и дачедележом существовали переходные формы. У многих народов, стоявших на стадии первобытного общества, человек, желавший принять в трапезе других членов коллектива, не мог приступить к еде без приглашения, которое незамедлительно следовало. После этого гость брал пищу наряду со всеми. Здесь мы имеем дело не с собственно дачедележом, ибо пища не переходила из распоряжения хозяина в распоряжение гостя. Последний её только потреблял. Но это не было и разбором в точном смысле, ибо пища, которую брал гость, находилась в распоряжении не коллектива, а отдельного индивида, который и представлял ему возможностью её потреблять. Эту переходную форму можно было бы назвать дачеразбором или дачеугощением.

      При рассмотренном выше варианте первичного распределения продукт труда поступал  прежде всего в собственность и распоряжение коллектива. В распоряжение индивида он попадал лишь в результате вторичного распределения - разделодележа. Но так обстояло дело только с самыми ценными продуктами, прежде всего пищей, да и то не со всей, а в основном лишь с охотничьей и рыболовной добычей.

      Что же касается остальных продуктов труда, то они сразу же создавались как находящиеся в собственности коллектива, но в распоряжении человека, который добыл или произвел их. В отличие от первого варианта продукт здесь поступал в распоряжение индивида в процессе первичного распределения. Таким способом в распоряжение человека поступали многие, если не все, продукты собирательства, а также созданные им орудия, оружие, утварь, украшения и т.п.

      Конечно, слово "делёж" в обыденном смысле в данной ситуации неприменимо. Но мы ввели его в качестве экономического термина, обозначающего переход вещи в распоряжение человека при наличии собственности на неё социально-исторического организма. И в этом смысле мы здесь имеем дело со своеобразной формой дележа, которую можно было бы назвать трудодележом.

      Если рассматривать трудоделёж сам по себе взятый, то он выступает как распределение по труду. Каждый человек получает то, что произвел. Но трудоделёж сам по себе никогда не существует. Он, как и разделоделёж, неразрывно связан с дачедележом. Человек обязан всем полученным в результате трудодележа делиться с остальными членами коллектива. И это доказывает, что все полученное в результате трудодележа находится только в распоряжении, но не собственности индивида. Подлинным  собственником всего этого является только коллектив .

      3. Эволюция ранней первобытной общины

      Потребительную ценность продукты труда, прежде всего пища, имели для всех членов коллектива без исключения. Что же касается чисто социальной - дарообменной ценности, то они имели её только для взрослых членов коллектива. Поэтому если в разборные отношения были непосредственно вовлечены все члены коллектива без исключения, то делёжные прямо охватывали лишь взрослых его членов, которые одновременно являлись и работниками, производителями материальных благ.

      Но вполне понятно, что в пище и иных продуктах по-прежнему нуждались не только взрослые, но и дети. И поэтому с переходом от разборных отношений к делёжным в обществе с неизбежностью, кроме первичного и вторичного распределения, возникло и третичное. Конечным результатом первичного и вторичного распределения был делёж материальных благ, прежде всего пищи, между взрослыми членами коллектива. Каждый из них получал от общества определённую долю продукта. Третичное распределение состояло в передаче взрослыми членами коллектива части своей доли детям.

      Это последний вид распределения не был дележом, ибо полученная ребёнком доля не переходила в его распоряжение. Она предназначалась исключительно лишь для потребления. Но он не был и разбором. Ребёнок не брал долю общественного продукта, а получал её от человека, частью первоначальной доли которого она являлась. Эти распределительные отношения можно было бы назвать отношениями кормления или иждивения. Они представляли собой отношения между иждивителем (иждивителями), с одной стороны, и иждивенцем (иждивенцами) с другой. Группу, состоявшую из иждивителя (иждивителей) и иждивенцев, можно было бы назвать иждивенческо-потребительской ячейкой.

      Иждивенческие отношения были экономическими, но в отличие от разборных и делёжных они не были социально-экономическими, ибо были отношениями в масштабе не общества в целом, не социально-исторического организма, а только отдельных его звеньев - иждивенчески-потребительских ячеек.

      Естественным кормильцем человека была его мать. Вначале она вскармливала его своим молоком, затем вообще брала на себя заботу об обеспечении его пищей. На стадии разборных отношений,  если ребёнок не мог самостоятельно взять пищу, мать брала и его и свою доли. С переходом от разборных отношений  к делёжным доля продукта, получаемая женщиной от общества, должна была стать источником доли ребёнка или детей, если их было несколько.

      Группа, состоящая из женщины и её детей, обладала некоторыми чертами иждивенческо-потребительской ячейки. Однако как подлинную иждивенческо-потребительскую ячейку охарактеризовать её нельзя. Прежде всего, нельзя забывать, что женщина была  включена в систему делёжных отношений. А это означало, что в принципе все члены коллектива должны были с ней делиться. И делясь своей долей с женщиной, имеющей детей, человек тем самым неизбежно выступал в роли иждивителя последних. В принципе все взрослые члены коллектива были иждивителями всех детей коллектива. Однако и коллектив в целом не был подлинной иждивенческо-потребительской ячейкой.

      Как уже указывалось, одна из особенностей разборных отношений в их исходной форме состояла в том, что распределение было неотделимо от потребления. Люди, распределяя, потребляли, потребляя, распределяли. Переход к делёжным отношениям сделал возможным отделение во времени распределения от потребления. Если раньше все женщины коллектива готовили и потребляли всю пищу совместно, то теперь возникла возможность раздельного приготовления и раздельного потребления пищи.

      Иначе говоря, возможными стало появление среди женщин коллектива несколько раздельно приготовляющих пищу и раздельно питающихся групп. Внешним признаком каждой такой группы было, как правило, наличие собственного очага. Поэтому данные группы можно было бы назвать очажными. Конечно, в принципе собственным очагом могла обзавестись каждая женщина, имеющая детей. Однако в таком случае ей постоянно пришлось бы обращаться с просьбой поделиться к другим женщинам. Да и вести, пусть даже несложное, домашнее хозяйство в одиночку было трудно. Необходимостью было кооперирование. Очажные группы состояли, как правило, не из одной женщины, а из нескольких.

      Мы уже говорили о тесной связи женщины с детьми. Эта связь не обрывалась и после того, как дети становились взрослыми. Старая женщина была центром, вокруг которого кристаллизировалась очажная группа. В неё входила она сама, её взрослые дочери и дети дочерей. Не исчезала эта группа и после смерти старой женщины. Её теперь составляли сёстры и их дети. И только когда дочери сестёр становились взрослыми и сами обзаводились детьми, старая очажная группа распадалась на несколько новых.

      Каждая взрослая женщина, входившая в очажную группу, была распорядительницей полученной ею от общества доли продукта. Но когда наступала пора приготовления пищи, каждая женщина вкладывала, по крайней мере, часть своей доли в общий фонд группы. Это явление можно было бы назвать дачевкладом. Общий фонд очажной группы носил своеобразный характер. Он состоял только из пищи, которая при этом сразу же готовилась, а затем совместно потреблялась. Здесь мы снова сталкиваемся с разбором, но в масштабе не общества в целом, как это было раньше, а только отдельных его ячеек. Очажная группа была ячейкой разбора.

      Однако сказанное выше ещё не дает представления о характере иждивенческих отношений на данной стадии развития. У нас пока совершенно выпали из поля зрения мужчины. Несколько выше при характеристике эпохи господства разборных отношений нами было сказано, что в то время все женщины коллектива совместно готовили и совместно потребляли пищу. Мужчины здесь упомянуты не были. И это не случайно.

      В предшествующих наших работах были приведены, на наш взгляд, достаточно убедительные доводы в пользу положения о том, что ещё праобщина пралюдей на определённом этапе своего развития разделилась на две обособленные группы: мужскую и женско-детскую (179. С. 119-122). С возникновением дуально-родовой организации это обособление не только не исчезло, а, наоборот, усилилось. Мужская и женско-детская группы одного коллектива стали жить во многом раздельно.

      Значительной степени достигло их бытовое обособление друг от друга. У значительного числа народов мужчины всецело жили в мужском доме. По свидетельству данных этнографии даже у тех народов, у которых были только мужские клубы, мужчины нередко продолжали питаться в этих общих помещениях. А ведь у этих народов давно существовал парный брак и парная семья. И важно в этой связи отметить, что запрет мужчинам и женщинам есть вместе, а иногда и готовить пищу на одном огне встречается у многих народов, у которых давно уже исчезли и мужские дома и женские клубы. У значительного числа этнических групп мужчинам во время действия производственных половых табу категорически запрещалось есть пищу, приготовленную женщинами. И этот запрет обычно считался с запрещением жить в это время под одной крышей с женщинами (см. 179. С. 120, 133-142, 177-188).

      Все эти материалы вместе взятые дают основание полагать, что мужская и женско-детская группы первоначально раздельно готовили пищу и раздельно питались. Разбор есть форма распределения, неотделимая от потребления. Так как мужская и женская группы были обособлены друг от друга во время потребления, то соответственно и разбор внутри каждой из них осуществлялся самостоятельно. В этой связи нельзя не вспомнить, что у уткиликьялингмиют, у которых существовали разборные отношения, мужчины и женщины ели раздельно.

      Однако это не значит, что в каждой из них существовала самостоятельная система разборных отношений. Ни одна из групп, взятая в отдельности, не была собственником произведённого ею продукта. Собственником продукта, созданного членами обоих групп, была вся родовая коммуна в целом. Это находило наглядное проявление в перераспределении между группами созданного в каждой из них продукта. Мы говорим о перераспределении, а не об обмене, ибо при этом не происходил переход продукта из собственности в собственность. Абсолютно необходимым было это перераспределение в силу разделения труда между полами.

      Разделение труда между полами является одной из самых характерных особенностей доклассового общества. Наличие его отмечено у всех без исключения народов, находящихся на данной стадии развития. У каждого из них были такие виды деятельности, которыми занимались только мужчины, и такие, которыми занимались исключительно женщины. Помимо чисто мужских и чисто женских занятий существовали также такие виды хозяйственной деятельности, которыми могли заниматься представители обоего пола. Однако, как правило, одни из них считались мужскими, а другие женскими. Если оставить в стороне земледельческие и скотоводческие народы, то чисто мужскими видами деятельности чаще всего были охота, рыболовство, изготовление оружия, сетей, обработка камня, дерева, рога, кости, постройка хижин, лодок. К чисто женским занятиям у неземледельческих народов чаще всего относились собирательство, подготовка мяса и рыбы к хранению, изготовление цыновок, корзин, верёвок, материалов для одежды, шитьё и починка одежды, сбор топлива, приготовление пищи (671;  674;  489. С. 127-142). Имеются достаточные основания полагать, что половое разделение труда возникло ещё в праобщине на определённом этапе её развития (179. С. 119-122). И вряд ли поэтому могут быть сомнения в его существовании в первоначальной родовой коммуне.

      Основными видами хозяйственной деятельности были в то время охота и собирательство. Они были чётко распределены между полами: мужчины занимались охотой, женщины - собирательством. И соответственно перераспределение продукта, происходившее между мужской и женско-детской группой, заключалось в том, что мужчины передавали женщинам часть охотничьей добычи, а женщины мужчинам - продукты собирательства.

      На стадии разборных отношений перераспределение продукта могло происходить только между мужской и женско-детской группами как целостными образованиями, но не между членами этих групп, взятыми в отдельности, ибо последние не имели права распоряжаться своей долей продукта. Мужская группа в целом давала часть своей добычи женской группе, женская группа отдавала часть собранного продукта мужской. С переходом от разборных отношений к делёжным характер перераспределения продукта между мужчинами и женщинами изменился. С переходом общественного продукта в распоряжение отдельных членов коллектива перераспределение продукта из отношения между группами превратилось в отношение между отдельными мужчинами и отдельными женщинами.

      Охотничья добыча, одна часть которой раньше поступала в разбор внутри мужской группы, а другая часть передавалась женской группе, где она тоже поступала в разбор, теперь делилась, причём между членами мужской группы. Женщины при разделодележе охотничьей добычи ничего не получали. Но каждый мужчина, получив долю добычи, делился ею с теми или иными женщинами. В принципе, конечно, он мог делиться с любыми, но в действительности он чаще всего вкладывал часть своей первоначальной доли в общий фонд одной и той же очажной группы, а именно той, в которую входил сам, будучи ребёнком, которую образовывали его мать и сёстры с их детьми.

      В сущности мы имеем здесь дело не столько с дележом, сколько с дачевкладом. Мужчина не только вкладывал часть своей доли в общий фонд группы, но и сам получал из этого фонда. Тем самым в его рационе оказывались продукты собирательства, вложенные в общий фонд женщинами.

      И постоянно вкладывая долю продукта в общий фонд данной группы, мужчина выступал в роли реального иждивителя входящих в её состав детей. Вполне понятно, что с одной и той же очажной группой могли быть и обычно были связаны несколько мужчин. И вместе с женщинами и их детьми все они образовывали одну иждивенческо-потребительскую ячейку, которую в работе "Происхождение брака и семьи" (179) мы назвали родьёй.

      Родья, таким образом, состояла из братьев, сестёр и детей последних. Разумеется, и мать взрослых членов группы, если была жива, входила в её состав. Если процесс становления родьи можно только реконструировать, то сам факт существования этой ячейки в прошлом человечества не подлежит сомнению. В несколько изменённом виде родья продолжала существовать у целого ряда народов вплоть до самого последнего времени (см. 179 . С. 202-206).

      Мужчины и после перехода от разборных отношений к делёжным и образования родей в подавляющем большинстве случаев продолжали питаться отдельно от женщин и детей, однако пищу для них нередко уже готовили женщины их родьи.

      После приготовления пищи часть её потреблялась женщинами и детьми, а часть передавалась мужчинам родьи. При этом на первых порах, вероятно, все мужчины общины независимо от их принадлежности к той или иной родье делились готовой пищей, а ещё чаще совместно ели.

      Нельзя не отметить, что в силу господства в коллективе делёжных отношений, охватывающих всех его взрослых членов, границы между описываемыми иждивенческими группами, особенно на первых порах, были крайне неопределёнными. Любой член коллектива был в принципе обязан делиться с любым другим его членом вне зависимости от принадлежности к той или иной родье. Каждый мужчина мог при необходимости принять участие в трапезе мужской части любой родьи, каждая женщина - в трапезе женской её части.

      Говоря выше о коллективе, мы везде имели в виду первобытную коммуну, которая была и экзогамной группой, т.е. родом, причём родом материнским. Разборные, а первоначально и делёжные отношения существовали только между членами материнского рода и в этом смысле были родовыми отношениями. Но как уже указывалось выше, переход от разборных отношений к делёжным был связан с появлением экономических отношений между мужчинами и женщинами, принадлежавшим к разным первобытным коммунам, разным родам, а тем самым и с возникновением индивидуального брака.

      Супруги обменивались дарами, причём в силу разделения труда, мужчина давал жене мясо, а она ему растительные продукты. И это создавало возможность появления иждивенческой ячейки, состоящей из мужа, жены и детей последней, - парной семьи. По мере становления парной семьи и превращения мужа в иждивителя детей жены обмен продуктами между супругами постепенно терял характер дарообмена. В частности, он переставал быть эквивалентным. Муж давал больше, чем он получал от жены.

      Парная семья долгое время существовала бок о бок с родьёй. Между той и другой иждивенческо-потребительскими ячейками шла упорная борьба, которая у разных народов протекала далеко не одинаково. Детально этот процесс во всех его основных вариантах был рассмотрен в нашей книге "Происхождение брака и семьи". Не желая повторяться, остановимся только на основных его моментах.

      Один из вариантов развития характеризуется длительным существованием родьи в качестве основной иждивенческо-потребительской ячейки. Отношения внутри неё консолидируются. Хотя мужчины чаще всего продолжают питаться отдельно от женщин и детей, однако пищу для них нередко готовят женщины их родьи. После приготовления пищи часть её поступает мужчинам, другая - женщинам и детям. Вся родья в целом составляет одну очажную группу. Экономические связи между супругами остаются крайне слабыми и неустойчивыми, а брак дислокальным. Каждый из супругов и после заключения брака продолжал оставаться в своей родной очажной группе.

      Два других варианта развития характеризуются сравнительно быстрым превращением парной семьи в основную иждивенческо-потребительскую ячейку общества. Это предполагало совместное поселение супругов и соответственно раздельное - братьев и сестёр. Очажной группой при этих вариантах развития сравнительно быстро стала парная семья.

      В результате всего этого каждый социально-исторический организм перестал совпадать с родом. В его состав теперь входили члены по крайней мере двух разных родов. При одном из двух данных вариантов развития по-прежнему продолжал существовать только материнский род, при другом наряду с материнским родом возник отцовский, к которому и перешла ведущая роль.

      Но хотя социально-исторический организм перестал совпадать с родом, последний не утратил экономического значения. Перестав совпадать с социально-историческим организмом, род сохранился в качестве основы последнего. Это особенно наглядно можно видеть на примере варианта с отцовским родом, который представлен значительным числом племён аборигенов Австралии. Люди, составлявшие общину или, как её часто называют, локальную группу, чётко делились на три части. Первую составляли мужчины. Все они принадлежали к одному отцовскому роду. Родившись в данной локальной группе, они оставались в ней до смерти, вторую часть составляли женщины, родившиеся в данной локальной группе. Они принадлежали к тому же самому отцовскому роду, что и мужчины. Но в отличие от мужчин они находились в составе родной локальной группы только до вступления в брак. С выходом замуж они переходили в группу супруга. И, наконец, третью часть составляли жёны мужчин данной локальной группы. Они родились в иных локальных группах и пришли в данную в результате замужества. Возможно, что первоначально они принадлежали к одному роду, отличному, разумеется, от того, к которому принадлежали их мужья. Но в дальнейшем они чаще всего принадлежали к разным родам.

      Соответственно с этим люди, образовывавшие отцовский род, делились на две части. Одну часть составляли мужчины, которые от рождения до смерти входили в состав одной локальной группы, т.е. жили вместе. Другую его часть составляли женщины, которые, родившись и выросшие в одной локальной группе, с выходом замуж покидали её и переходили в состав иной общины, в локальную группу мужа. Как видно из сказанного, мужчины составляли одновременно постоянное ядро, как своего рода, так и своей локальной группы. Община и род, не совпадая полностью, имели одно и то же ядро. И в этом смысле община продолжала быть родовой, а род соответственно может быть охарактеризован как локализованный.

      На той стадии эволюции, на которой род полностью совпадал с общиной, экономические связи внутри общины были одновременно и экономическими связями между членами рода. Экономические отношения внутри ранней общины выступали по форме как отношения между членами одного рода, между людьми, имеющими один тотем.

      Люди, принадлежавшие к одной первобытной коммуне, являющейся одновременно родом, делили между собой продукты и делились друг с другом продуктами в силу объективной экономической необходимости. Уровень развития производительных сил с неизбежностью определял существование именно этих, а не каких-либо иных производственных отношений. Но сами члены первобытной коммуны осознавали обязанность делить продукты и делиться ими как производное от принадлежности к одному роду. Принадлежность к роду была пожизненной. Столь же пожизненной была и обязанность делиться с членами рода. Делёжные отношения между членами рода не были приобретёнными. Они не заключались и не могли быть расторгнуты. Они существовали постоянно.

      Когда род перестал совпадать с общиной, когда члены одного оказались принадлежащими не к одной общине, а к разным, род в целом не утратил своего экономического значения. По-прежнему считалось, что члены рода обязаны делиться продуктами друг с другом. В принципе род продолжал оставаться кругом людей, связанных общей собственностью и делёжными отношениями.

      И членов рода, входивших в состав одной общины, действительно по-прежнему продолжали связывать делёжно-коммуналистические отношения. Несколько иначе складывались реальные отношения между членами рода, входившими в состав разных общин. Они, так же как и члены рода, входившие в одну общину, обязаны были делиться друг с другом продуктами. Формально всё оставалось по-прежнему. Однако в силу того, что они жили раздельно, постоянный повседневный делёж между ними был практически невозможен. Делиться между собой продуктами они могли лишь время от времени при встречах. Те или иные члены рода обращались к сородичам, принадлежавшим к другим общинам, с просьбой поделиться лишь в том случае, если не могли получить потребное от сородичей-однообщинников, т.е. лишь в случае крайней нужды. В результате экономические отношения между членами рода, принадлежавшими к разным общинам, формально оставаясь делёжными, в действительности превратились в особую форму связей, которые можно было бы назвать помогоделёжными. Помогоделёжные отношения, связывая членов рода, входивших в состав разных общин, связывали тем самым и сами эти общины. В тех случаях, когда браки постоянно практиковались в основном лишь между членами сравнительно небольшого числа живущих по соседству общин, они вместе взятые образовывали своеобразное объединение, основой которого были помогоделёж-ные связи. Такого рода объединения мы встречаем у аборигенов Австралии. В литературе их принято именовать племенами. Как показали исследования Н. Тиндаля, примерно 75% браков у австралийцев заключались внутри племени и только 15% между членами разных племен (861. С. 185). Образование племён сделало возможным уменьшение размеров общин. Австралийские локальные группы насчитывали в своём составе 16-50 человек (862. С. 315). Средний же размер приближался к 25 индивидам (285. С. 234). Численность племени варьировалась в пределах от 150 до 600 человек. Средний размер племени равнялся 450-500 человекам (862. С. 365, 375, 378). С образованием племён каждая из локальных групп, продолжая оставаться социально-историческим организмом, в то же время утратила некоторые из его особенностей, которые перешли к племени.

      Таким образом, с образованием общин, состоящих из членов разных родов, экономические отношения, которые ранее были только внутренними, частично стали и внешними, претерпев при этом определённые изменения. Одновременно с этим некоторые экономические отношения, которые раньше были внешними, стали внутренними. Речь идет прежде всего об отношениях между супругами. Первоначально они были отношениями между членами разных родов и одновременно общин. Теперь, оставаясь отношениями между членами разных родов, они стали  отношениями между членами одной общины. Если раньше они были отношениями дарообмена, то теперь они приняли иную форму, а именно - дачевклада. Но эти отношения дачевклада отмечались от описанных выше. Различие состояло в том, что муж и жена, входя в состав двух разных родов, относились тем самым к двум разным ячейкам коммуналистиче-ской собственности. Отношения коммуналистической собственности, связывая каждого из супругов с членами его рода, отделяли их друг от друга. Если члены одного рода выступали по отношению друг к другу не как собственники, а как распорядители общей собственности, то муж и жена выступали по отношению друг к другу как самостоятельные собственники.

      В этой связи следует подчеркнуть, что многие исследователи, писавшие о народах доклассового общества, особое внимание обращали на существование у них раздельной собственности мужа и жены. Так обстояло дело у бушменов (787. С. 147-149;  615. С. 243), андаманцев (742. С. 4), эскимосов карибу и медных (898. С. 194), которые все относились к фазе раннепервобытной общины. Для многих народов доклассового общества характерным был резкий контраст между имущественными отношениями сородичей и имущественными отношениями между мужем и женой. Человек нередко мог свободно брать вещи, находящиеся в распоряжении сородича, но не имел права делать это с вещами жены. И это имело место в позднепервобытных и даже предклассовых обществах. В качестве примера можно привести кивай (562. С. 173),  кума (752. С. 8), сиане (780. С. 62-67, 74), капауку (723. С. 133, 403) Новой Гвинеи.

      Муж и жена были по отношению друг к другу не только распорядителями, но и собственниками продуктов. Однако перед приготовлением пищи каждый из них вносил часть своей доли в общий фонд семьи. В тех случаях, когда муж питался отдельно от жены и детей, он получал от супруги часть приготовленной пищи, которой нередко делился с другими мужчинами. Еще чаще при этом все мужчины общины ели совместно. В других случаях пища вместе потреблялась всеми членами семьи. Эта форма, как свидетельствуют  данные этнографии, является более поздней. Пережитки раздельного потребления пищи мужчинами и женщинами, как уже отмечалось, встречаются практически у всех народов первобытного общества.

      Таким образом, социально-экономическая структура рассмотренного выше социально-исторического организма в общих чертах предстает в следующем виде. Большая часть людей, составлявших его, принадлежала к одному роду. Между этими людьми существовали делёжно-коммуналистические отношения, которые были наиболее прочными между людьми, составлявшими ядро одновременно и рода и общины. И в этом смысле данный первобытный социально-исторический организм продолжал оставаться первобытной коммуной.

      Но в отличие от первобытной коммуны более раннего типа не все его члены были включены в систему делёжно-коммуналистических отношений. Это относится к замужним женщинам. Они были связаны с остальными членами коллектива иными отношениями, чем делёжно-коммуналистические. Каждая из замужних женщин была связана отношениями дачевклада, причём не с группой, образующей ядро общины, а всего лишь с одним из членов этой группы, а именно со своим мужем. И только через мужа она была связана  с остальными членами коллектива, исключая лишь своих детей.

      В случае, если замужние женщины принадлежали к разным родам, они не были обязаны делиться друг с другом. И не даром многие исследователи довольно категорически утверждают, что все продукты, собранные замужней австралийкой, идут исключительно  лишь на потребу её мужа и детей (604. С. 283, 386, 140. С. 171). Это не совсем верно, ибо имеются сообщения, что, например, у племени Юго-Западной Виктории, женщины делились друг с другом продуктами собирательства (517. С. 765). Однако они носят слишком общий характер. Когда мы сталкиваемся с более конкретными данными, то обычно узнаем, что женщины делились продуктами, как правило, со своими матерями, сёстрами, бабушками, т.е. ближайшими родственницами (541. С. 33).

      В предшествующем изложении речь шла о варианте развития, для которого характерным было образование отцовского рода. Но многое из сказанного выше в принципе может быть отнесено и к тому варианту развития, при котором превращение парной семьи в основную иждивенческую ячейку не сопровождалось переходом от материнского рода к отцовскому.

      И здесь ядро общины составляли мужчины, принадлежащие к одному роду, но только не отцовскому, а материнскому. С этим связана особенность пополнения мужского  ядра общины.

      Мужчины, составлявшие его, не рождались в данной общине, а приходили в неё извне по достижению определённого возраста. Но это не мешало им быть костяком, вокруг которого строилась община (см. 179. С. 210-215). Внутри мужского ядра безраздельно царили делёжно-коммуналистические отношения. Каждый из женатых мужчин был связан отношением дачевклада с женой и детьми, относившимися к иному роду. Женщины, входившие в состав общины, первоначально принадлежали к одному материнскому роду. Вполне понятно, что тогда между ними существовали делёжно-коммуналистические отношения. Социально-экономическая структура общины состояла тогда из двух систем делёжно-коммуналистических отношений, связанных между собой отношениями дачевклада. Однако в последующем женщины общины принадлежали не к одному роду, а к нескольким разным материнским родам. Это  сделало делёж между ними не обязательным.

      После рассмотрения этих двух вариантов развития можно вернуться к тому, который характеризовался длительным существованием родьи в качестве основной иждивенческой ячейки. Он предполагает совместное поселение двух материнских родов-коммун. Члены этих двух коммун, а тем самым и коммуны были связаны дарообменными отношениями, которые постепенно превратились в отношения дачевклада. Результатом было объединение обоих коммун в одну общину, социально-экономическая структура которой состояла из двух более или менее самостоятельных систем делёжно-коммуналистических отношений, скрепленных отношениями дачевклада.

      Таким образом, когда первобытный социально-исторический организм перестал совпадать с родом, его структура во всех случаях начала включать в себя, кроме продолжавших господствовать делёжно-коммуналистических связей, также и отношения дачевклада между членами различных родов. И это в равной степени характерно для всех трёх рассмотренных выше вариантов развития, несмотря на все существующие между ними различия. Во всех описанных выше случаях мы имеем дело в сущности в одним и тем же основным типом социально-исторического организма.

      В развитии такого рода общины в любых вариантах действовала тенденция к образованию в ней одной единой системы делёжно-коммуналистических отношений, включающей в себя всех её членов независимо от их родовой принадлежности, а тем самым и к превращению этой общины как целого в единицу коммуналистической собственности. Степень реализации этой тенденции была различной в разных конкретных обществах.

      4. Социальная организация современных раннепервобытных охотников и собирателей

      У охотников и собирателей, находившихся на стадии ранней первобытной общины, этнографами зафиксировано существование из трёх выделенных выше форм социальной организации только одной - родовой общины, ядром которой был отцовский род, - отцовской или патрилинейной родовой общины. О том, что на стадии раннепервобытной общины в прошлом человечества  существовали и остальные формы, свидетельствует бытие подобного рода организаций на стадии позднепервобытной общины и предклассового общества. Такого рода структуры не могли возникнуть из патрилинейной родовой общины. Они могли быть унаследованы только из прошлого состояния общества.

      Во всяком случае, если точно таких структур с материнским родом, которые описаны выше, у народов, находившихся на стадии раннепервобытной общины, не обнаружено, материнский род, а тем более следы материнского рода у некоторых из них зафиксированы были. Материнский род, в частности, существовал наряду с отцовским у многих австралийских племён. Но основой общины он у них не был (см. 741. С.40; 236. С. 89-90, 139-140,  824. С. 20-21,  673. С.51-55 и др.).

      Говоря, что из трёх описанных выше структур у народов, относящихся к стадии раннепервобытной общины, этнографами была обнаружена одна лишь патрилинейная родовая община, мы тем самым не хотим сказать, что никаких других форм организации у них зафиксировано не было. До сих пор мы говорили о нормальном пути развития первобытного общества. Он характеризуется сохранением рода в качестве определённой экономической единицы и после того, как он перестал совпадать с социально-историческим организмом.

      Но в силу неравномерности исторического развития некоторые народы продолжали оставаться на стадии раннепервобытного общества, в то время как другие давно уже ушли вперёд, достигли стадии классового общества. Охотники и собиратели, находившиеся на стадии раннепервобытной общины, продолжали сохраняться во многих местах земного шага и к тому времени, когда в Западной Европе возник капитализм, втянувший в дальнейшем в сферу своего влияния весь мир. И воздействие народов, стоящих на более высоких стадиях развития вообще, на стадии капитализма в частности, имело своим следствием существенную перестройку всей социальной организации ранних охотников и собирателей.

      Это наглядно можно видеть на примере аборигенов Австралии. В доколониальный период у значительной части их существовала социальная организация, описание которой было приведено выше. Основной ячейкой была локальная группа, все мужчины  которой принадлежали к одному отцовскому роду.

      Наиболее полно и тщательно эта организация была охарактеризована в работах А.Р. Рэдклиффа-Брауна, опиравшегося как на свои собственные полезные исследования, так и на многочисленные труды этнографов ХIХ в. (739, 740). С ним в течение длительного времени было согласно подавляющее большинство австраловедов.

      Этнографы, проводившие полевую работу в 30-60 годах XX века, обнаружили у многих изученных ими австралийских племён организацию уже иного типа. Как показал А. Хайэтт, обобщивший результаты этих исследований, основной её единицей была довольно крупная территориальная община, включавшая в себя мужчин, принадлежавших не к одному, а нескольким патрилинейным родам (490, 491). В качестве одного из наиболее ярких примеров можно привести валбири, описанию социальной организации которых посвящена целая монография  (642).

      Это племя делилось на четыре группы, численностью от 200 до 400 человек, которые М. Меггитт именует общинами. Каждая община включала в свой состав мужчин, принадлежавших не к одному отцовскому роду, а к нескольким  (от 6 до 12). Браки заключались как между членами разных общин, так и внутри каждой из них. В самое благоприятное время года - осенью или в начале зимы - все члены каждой такой общины образовывали одну или две большие группы. Когда пищи и воды становилось меньше, община раскалывалась на всё меньшие единицы. В конце весны и начале лета типичная группа состояла из мужчины, его жён и детей, а также включала иногда вдовую мать или престарелого тестя. После дождей начинался процесс прогрессирующего укрупнения групп. Образовывались более крупные группы по самым разнообразным принципам - родства, свойства, дружбы. Состав их был крайне непостоянным и неустойчивым (С. 47-50).

      Валбири интересны тем, что все особенности вновь открытой формы организации выступают у них необычайно чётко. Общественная структура других австралийских племён, исследованных в 30-60 годах XX века, нередко соединяла признаки данной организации с некоторыми чертами той, что была описана А.Р. Рэдклиффом-Брауном.

      Основываясь на последних данных, часть австраловедов выступала с критикой тех представлений о социальной организации австралийцев, которые нашли своё выражение в работах А.Р. Рэдклиффа-Брауна, объявив их ошибочными. По их мнению, аморфная территориальная община всегда была присуща австралийцам. Однако никаких данных, говорящих в пользу того, что такого рода социальная организация существовала не только в доколониальные времена, но даже в первой половине XIX века, им привести не удалось. И несомненным фактом является, что все этнографы, которые вели полевые исследования в 30-60 годах XX века, имели дело с племенами, социальная организация которых претерпела серьёзные изменения в результате воздействия капиталистического общества.

      Большой материал, свидетельствующий о позднем характере аморфной территориальной общины у австралийцев, был приведен Дж. Бердселлом (286). Последний не только показал, что система обособленных групп с патрилинейным ядром является более ранней, но и в значительной степени раскрыл механизм её превращения в моногородовые аморфные территориальные группы. Таким образом, все факты говорят о том, что если не во всех, то во многих случаях аморфные территориальные общины являются не исконной формой, а новообразованием, возникшим в результате воздействия капиталистического общества, в сфере систематического воздействия которого оказались аборигены. К тому же имеются основания полагать, что часть австралийских племён, в частности валбири, уже миновала стадию раннепервобытной общины.

      Аморфные территориальные общины численностью в 100 и более человек, распадающиеся на более мелкие группы, открыты не только у австралийцев. Такая организация существовала, в частности, у эскимосов нетсилик, иглулик и медных. В зимнее время они обитали в стойбищах с населением в среднем около 100 человек. Летом они жили группами в 5-50 человек (в среднем 20 человек) (359. С. 122). У хадза Танзании отмечено существование нескольких областей, в каждой из которых обитало 50-150 человек. Жители каждой из них никогда не собирались вместе. Они входили в состав нескольких групп, непостоянных по составу и размерам. Отдельные люди и их группы могли переходить из области в область (918. С. 103-110).

      В отличие от австралийцев у эскимосов родовая организация вообще отсутствовала. И этого следовало ожидать. На примере валбири можно наглядно видеть, как с образованием аморфной территориальной общины род теряет всякое экономическое и вообще практическое значение. Образование малых групп внутри аморфной общины тоже протекает без учета родовой принадлежности. Родовые связи полностью отрываются от экономических, род превращается в чисто ритуальное объединение (642. С. 203-214). В результате существование рода теряет всякий практический смысл. Не принося никакой реальной пользы, он в то же время затрудняет вступление в брак. И как следствие неизбежным становится его исчезновение. Ни одно австралийское племя не успело сделать этого шага, что объясняется кратковременностью существования у них аморфной территориальной общины. Но все те охотники и собиратели, которые, с одной стороны, сравнительно давно оказались в сфере прямого или косвенного влияния более развитых народов, а с другой, в течение всего этого времени вели относительно самостоятельное существование, рано или поздно родовую организацию утратили частично или полностью.

      Не у всех у них существовали сравнительно большие по величине аморфные территориальные общины. Общины у них по размерам могли не отличаться от патрилинейных родовых групп. В таком случае можно было бы говорить о малых аморфных общинах. Вполне понятно, что грань между большими и малыми аморфными общинами является весьма относительной. Характерной особенностью малых аморфных общин была изменчивость их состава. Такого рода общины описаны у части бушменов, у кубу, агта (аэта), малапантарам (579. С. 42, 54-55;  109. С. 99-100;  710. С. VШ, 11;  663. С. 29).

      Проблема социальной организации раннепервобытных охотников и собирателей вообще, а не одних только аборигенов Австралии, давно уже интересовала этнографов. Одним из первых к ней обратился Дж. Стьюард. Первоначально он выделил три типа социальной организации ранних охотников и собирателей: патрилинейные общины, композитивные общины и матрилинейные общины. Под первым он понимал отцовские родовые общины, под вторыми - аморфные общины, не различая большие и малые, под третьими - матрилинейные родовые общины с матрилокальным поселением (828). Однако вскоре он несколько изменил свою точку зрения. Из трёх перечисленных выше типов общин он сохранил только две первые. И, кроме того, он выделил народы (западные шошоны), у которых вообще, по его мнению, не было никакой общинной организации (499. С. 259). В последующем он стал говорить о них как о народах с "семейным уровнем интеграции" (830. 0.101-121). В своих последних работах Дж. Стьюард снова пришёл к выводу, что у всех ранних охотников и собирателей была община, хотя понятие матрилинейной общины им не было восстановлено (831. С. 231).

      Его идеи получили развитие в трудах Э. Сервиса. Выделив два основных типа социальной организации ранних охотников и собирателей: патрилокальную общину и композитную общину, он отнёс западных шошонов к числу обществ с композитной общиной. В отличие от Дж. Стьюарда, рассматривавшего патрилинейную и композитную общины как равноценные формы, Э. Сервис настаивал на том, что патрилинейная община является исконным и нормальным для ранних охотников и собирателей типом организации. Что же касается композитной общины, то она представляет собой продукт разрушения патрилинейной общины в результате контакта с цивилизацией (803. С. 47-97).

      Подобный взгляд разделяют и некоторые другие исследователи. Так, например, по мнению Б. Уильямса, исконной, идеальной формой для ранних охотников и собирателей является линиджная община, т.е. локальная группа, ядро которой принадлежит к одному линиджу. Такие группы, как правило, являются экзогамными, патрилокальными и патрилинейными. Однако в определённых конкретных условиях могут существовать и матрилинейные общины. Подобного рода организация исчезает почти полностью и очень быстро под влиянием цивилизации (908. С. 126,  909. С. 105-106).

      С такой точкой зрения согласны далеко не все этнографы. Многие из них истолковывают социальную организацию охотников и собирателей, у которых не было обнаружено рода, как исконно безродовую. Однако, на наш взгляд, этнографические исследования в целом всё в большей степени свидетельствуют о том, что род у этих народов в прошлом существовал.

      Если, например, в 20-х годах XX в. Р. Лоуи категорически утверждал, что у северных атапасков Канады рода никогда не было (598. С. 150-151), то к настоящему времени американскими этнографами собран большой материал, неопровержимо свидетельствующий о существовании у них в прошлом, а отчасти и в настоящем, материнской родовой организации (672, 629. С. 126-127,  627, 707). Эскимосы долгое время рассматривались в зарубежной литературе как классический пример народа, никогда не имевшего родовой организации. Однако к настоящему времени у одних групп эскимосов обнаружены пережитки отцовского рода, а у других - деление на две мат-рилинейные фратрии (564. С. 239-242,  519, 384. С. 265). Отчётливые признаки бытования в прошлом рода обнаружены и у других этнических групп.

      Исчезновение рода, изменчивость состава общин не могли не сказаться на делёжных отношениях. Они утратили свой врождённый характер, практически стали временными, приобретёнными. Присоединяясь к той или иной группе, человек вступал в круг, члены которого были связаны делёжными отношениями. Выходя из её состава, человек покидал этот круг.

      Но, утратив родовую оболочку, делёжные отношения обрели другую. Систематически делились друг с другом люди, принадлежащие к одной малой аморфной общине. Но чтобы присоединиться к ней, нужно было, как правило, иметь в этой общине хотя бы одного родственника или свойственника. Делёжные отношения приобретали форму родственных или свойственных связей, а тем самым в случае с родством и связей врожденных.

      Но это не значит, что все родственники и свойственники были обязаны делиться. Родство и свойство далеко выходило за рамки малой аморфной группы. Наличие родственных и свойственных связей между людьми само по себе означало лишь возможность существования между ними делёжных связей. Но эта возможность превращалась в действительность лишь в случае вхождения их в состав одной общины. Впрочем, в определённых условиях делёж был возможен между определёнными родственниками и свойственниками, принадлежавшими к разным общинам. Однако такой делёж, как правило, был строго регламентирован. Делёжный круг по необходимости всегда был ограниченным.

      При исследовании больших аморфных общин бросается в глаза, что для большинства их характерны циклические изменения. В одной фазе все члены общины живут вместе. Это - компактное состояние общины. В другой фазе члены большой аморфной общины живут меньшими группами. Это рассеянное или дисперсное состояние общины. В случае дисперсного состояния большой аморфной общины делёжные отношения реально имеют место внутри меньших групп, из которых она состоит.

      Смена фаз компактного и дисперсного состояния могла иметь место также и в жизни как малых аморфных общин, так и общин с родовой организацией вообще, отцовских родовых общин в частности. Во время дисперсного состояния такая община состояла из раздельно живущих групп семей или даже раздельно живущих семей.

      5. Разделоделёж: свидетельства очевидцев

      Знакомство с основными типами социальной организации, основу которой образовывали делёжные отношения, делает возможным переход к рассмотрению этих связей в их реальном бытии у тех или иных конкретных народов.

      Не все народы, речь о которых пойдет ниже, относились к стадии ранней первобытной общины. Некоторые из них находились на этапе поздней первобытной общины и даже предклассового общества. Но делёжные отношения, которые у них существовали, были унаследованы от стадии раннепервобытной общины. Поэтому рассмотрение их проливает свет на сущность и эволюцию делёжных отношений вообще.

      На первых порах среди делёжных отношений ведущую роль играли разделоделёжные связи. Именно разделодележу подлежали самые ценные пищевые продукты - мясо и рыба. Это и заставляет нас начать с рассмотрения именно этих отношений.

      Первоначально разделоделёж непосредственно имел уравнительный, коммуналистический характер. Человеку выделялась доля добычи вне зависимости от того, участвовал ли он в данной конкретной охоте или ловле рыбы или нет. Это положение, впрочем, нельзя понимать упрощённо. В частности, оно вовсе не означает, что добыча обязательно делилась между всеми без исключения взрослыми членами коллектива. Как мы уже отмечали, вначале в силу деления родового коллектива на две обособленные группы: мужскую и женскую, а затем вследствие принадлежности мужчин коллектива к иному роду, чем взрослые женщины, добыча часто делилась лишь между взрослыми мужчинами. Женщинам при разделодележе доля нередко не выделялась. И это не было нарушением коммунистического принципа, ибо, в конечном счёте, и женщины получали долю добычи. Впрочем, исключение женщин из разделодележа охотничьей добычи имело место не всегда. Иногда они получали равную с мужчинами долю. На более позднем этапе развития добыча делилась не между лицами, а между семьями, в качестве представителей которых могли выступать и женщины.

      Этнография даёт нам массу примеров непосредственно коммуналистического разделодележа охотничьей добычи.

      Начнём с австралийцев. У племени гурндитч-мара охотничья добыча делилась между всеми присутствовавшими (517. С. 765). Между всеми присутствовавшими поровну всегда делилась добыча у племени йеркла-мининг, причём равную с мужчинами долю получали женщины (С. 762). О дележе охотничьей добычи поровну сообщают также в отношении племён вирадьюри и грингаи (С. 764, 767). У племени вотьёбалук распределение всей добычи производил один из охотников (С. 764). Для аборигенов Северного Квинсленда был характерен коммуналистический делёж, причём пищу получали и те люди, которые не принимали участия в труде (766в. С. 7).

      Аналогичные данные сообщает об аэта о. Лусон (Филиппины) в отчёте за 1763 год миссионер А. Мосо. "У них, - пишет он, - господствует полная общность имущества. Когда они убивают какого-либо красного зверя или кабана, то они распределяют его между всеми: только голову и спину оставляют для собак" (цит. 92. С. 82). И мало что изменилось у аэта (агта) в этом отношении за прошедшие более 200 лет. "Делёж, - пишет Дж. Петерсон, проводившая исследование в 1969-1970 гг., - является первостепенной ценностью среди агта: для них совершенно немыслимо не поделиться пищей" (710. С. 38).

      Э. Патнем в своей книге о пигмеях мбути леса Итури (Заир) описывает случай, когда в сети попала молодая буйволица весом в 130 кг. После того, как туша была принесена в деревню, мясо было поделено поровну между всеми пигмеями независимо от того, ходили ли они на охоту или оставались дома. Таким же образом поровну между всеми семьями было разделено мясо антилоп, когда их было добыто большое количество (148. С. 40-41, 148).

      "Во всём, что касается средств питания, - писал П. фон Эренрайх о ботокудах Эспириту-Санту и Минас-Жерайс (Бразилия), - у них господствует строжайший коммунизм. Добыча и подарки распределяются между всеми членами орды, несмотря на то, что благодаря этому каждому приходится довольствоваться нередко весьма незначительной долей" (385. С. 31).

      У малапантарам (горных пандарамов) Кералы (Индостан) любая охотничья добыча делилась между всеми членами лагеря. Это относилось не только к крупным животным, но и к мелким. Делёж не был абсолютно равным. Мужчины обычно получали большую долю мяса, чем женщины, а дети - часто остатки (663. С. 103).

      У северных пайуте (нуму) Большого бассейна и плато (США) большая охотничья добыча делилась поровну между всеми обитателями деревни (829. С. 60;  421А. С. 48-49). То же самое имело место у обитавших там же северных шошонов (с. 74).

      У многих эскимосских групп добытый кит делился между всеми жителями селения (760. С. 29;  898. С. 176-177). У эскимосов Западной Гренландии такого рода разделу подлежал тюлень особо крупного размера (898. С. 178). У полярных эскимосов, когда пищи было мало, мясо любого добытого морского животного распределялось между всеми семьями селения (386. С. 150). У эскимосов чугачей мясо всегда было общей собственностью и распределялось между всеми жителями селения (289. С. 96). У эскимосов уналит любая крупная добыча (олень, тюлень) разделывалась стариками и раздавалась всем жителям деревни (898. С. 183). У медных эскимосов обычный тюлень делился между жителями деревни (746. С. 106).

      У алеутов убитое крупное животное считалось принадлежащим не добытчику, а общине в целом - всем её членам, совершенно независимо от того, участвовали они в охоте или нет, имели родственников среди участников охоты или не имели. Соответственно всё мясо делилось между семьями селения. Добытчик, кроме равной с другими доли мяса, получал шкуру (743. С. 613).

      По сообщению В.Г. Богораза, "у приморских чукчей все жители посёлка получали часть добычи удачливого охотника" (27. С. 11). У нивхов (гиляков) деревни Пуир белуха распределялась не только между добывшими её охотниками, но между всеми жителями деревни, к которой добытчики принадлежали (88. С. 108, 112).

      О комовских эвенках (тунгусах) мы узнаём, что "при добыче лося мясо его непременно распределялось между всеми членами данного рода, независимо от участия в охоте" (81. С. 138).

      По сообщению В. Иохельсона, у юкагиров охотники имели на добытый ими продукт ничуть не больше прав, чем любые другие члены коллектива. Семья охотника, как и другие семьи, получала долю в соответствии с числом своих членов (535. С. 124).

      У нанайцев (гольдов) ловля кеты производилась усилиями всего селения. "Весь добытый запас рыбы, - писал И. А. Лопатин, - распределяется между семьями стойбища не в соответствии с числом участвующих охотников, а в зависимости от числа едоков. Кроме того, если к концу зимы у кого-нибудь выйдет запас юколы, то он обращается к соседям и те дают из своих запасов. Вообще, пользование запасами происходит у гольдов вполне в коммунистическом духе. 3аготовленные пищевые продукты, как и жилище, считаются общими для всего стойбища, подобно воздуху и воде" (103. С. 191). Как отмечает исследователь, коммунизм нанайцев представляет собой рудимент "того первобытного коммунизма, который является характернейшей чертой первобытного состояния" (С. 192).

      Непосредственно коммуналистический характер продолжал сохранять разделоделёж продуктов охоты и рыболовства у многих народов, перешедших  к производящему хозяйству.

      Среди оленеводов - якутов, эвенков и русских низовьев Лены охота на диких оленей совершалась 2-3 искусными стрелками, но добытое ими мясо распределялось между всеми наличными членами кочевой группы (222. С. 66). На атолле  Ламотрек (Каролинские о-ва), где основным занятием было земледелие, нередкими были общинные экспедиции за рыбой. Совместный улов делился между большими материнскими семьями острова в соответствии с числом взрослых членов в каждой из них. Дети при распределении во внимание не принимались. По такому же принципу распределялось и мясо убитой черепахи (246b. С. 97-101).

      В отличие от охотничьей и рыболовной добычи продукты собирательства, как правило, не подлежали разделодележу. Первоначальной формой их распределения был трудоделёж. Но если их не делили, то ими делились. Этнография располагает примерами дачедележа продуктов собирательства. Он имел место у аборигенов Австралии (517. С. 765;  907. С. 245-247; 678а. С. 76), батеков Малакки (392. С. 116-117),  андаманцев (742. С. 43), бушменов Калахари (578. С. 342-343;  853. С. 214-215);  пигмеев мбути Заира  (527. С. 178-179), хадза Танзании (919. С. 442), индейцев Большого бассейна и плато США, в частности у пайуте (829. С. 231;  728. С. 49),  пилага Аргентины (483. С. 190-192, 215), аче (гуаяков) Парагвая (546. С. 229-334). И это обстоятельство наглядно свидетельствует, что и здесь происходил переход продукта только в распоряжение, но не в собственность отдельных лиц. Напомним также, что у онге Малого Андамана в разбор поступала не только животная, но и растительная пища (302. С. 301).

      Теперь, когда нами рассмотрен раэделоделёж в его первоначальной, исходной форме и затронут трудоделёж, можно перейти и к анализу дачеделёжных отношений. Как уже говорилось, дачеделёжные отношения с самого начала играли определённую, причём существенную роль в системе делёжных отношений. Именно наличие дачедележа делало и разделоделёжные и трудоделёжные отношения делёжными, а не какими-либо другими отношениями.

      Однако на первых порах через каналы дачедележа проходило сравнительно немного продукта. Он в основном лишь корректировал результаты разделодележа и трудодележа. Но в дальнейшем его значение выросло. И связано это было с объективной необходимостью в появлении новых стимулов трудовой деятельности.