Глава шестая

      ЭВОЛЮЦИЯ ДЕЛЁЖНО-КОММУНАЛИСТИЧЕСКИХ ОТНОШЕНИЙ

      1. Нужны новые стимулы

      На той стадии развития, на которой весь продукт был жизнеобеспечивающим, ни один способный к труду человек не мог от него уклониться. Противоположный образ действия с неизбежностью непосредственно ставил под угрозу само бытие коллектива. Существующие отношения побуждали человека не просто трудиться, но трудиться с максимальной отдачей. Ни один индивид не мог ограничиться добычей такого количества продуктов, которое было достаточно для его собственного прокормления. Ведь всё, что он добыл, поступало в общую собственность коллектива и вместе со всей остальной добычей подлежало распределению между членами коллектива сообразно с их потребностями. В результате даже добыв много, человек мог получить мало, остаться полуголодным, если потерпели неудачу остальные члены коллектива.

      В таких условиях человек с неизбежностью должен был стремиться добыть возможно больше продукта. Только таким способом он мог гарантировать себе прожиточный минимум. Всё это было достаточным стимулом развития производства.

      С появлением более или менее регулярного избыточного продукта существование людей стало значительно более гарантированным. Общество оказалось теперь в состоянии обеспечивать прожиточным минимумом всех своих взрослых членов даже в том случае, если не все они принимали участие в труде. Если теперь принять во внимание, что в условиях существования коммуналистических отношений человек имел право на долю общественного продукта исключительно лишь в силу принадлежности к кругу, между членами которого разбор или делёж были обязательными, то нетрудно понять, что всё это создавало возможность для отдельных трудоспособных лиц жить, не трудясь.

      Трудно сказать, часто ли превращалась эта возможность в действительность в подлинной первобытной коммуне. Однако в раннепервобытных общинах, затронутых влиянием более развитых обществ, случаи социального паразитизма отмечены. Об одном из них рассказал К. Биркет-Смит в своём исследовании об эскимосах карибу.

      Эскимос, с которым он встретился и историю  которого поведал, начал с того, что проиграл ружье и другие вещи, что лишило его возможности охотиться. Через месяц тесть забрал у него жену и он был вынужден уйти в другое селение. С тех пор он бродил из селения в селение, из лагеря в лагерь в качестве крайне нежелательного гостя. Однако с голоду он не умер, ибо никто не отказывал ему в пище.  Но всеми он рассматривался как пария (287. С. 261).

      Обязанность трудиться является одной из самых важных из числа тех, что возлагаются первобытным социально-историческим организмом на своих членов. Уклоняющиеся от  труда всегда являются объектом презрения. Имеются действия, - писал А.Р. Рэдклифф-Браун в своей монографии об аборигенах Андаманских островов, - которые хотя и не представляют собой оскорбления какого-либо определённого индивида,  тем не менее рассматриваются как антисоциальные. Одним из них является  леность. От каждого человека ожидают, что он внесёт соответственный вклад в обеспечение себя и других пищей. Если человек увиливает от  своих  обязанностей, ему ничего не будет сказано, если он не является  юношей, и другие по-прежнему будут давать  ему пищу,  но  он  обнаружит себя занимающим унизительное положение в лагере и полностью потеряет уважение товарищей" (742. С. 50).  Буквально то же самое,  почти слово в слово говорил К. Биркет-Смит об эскимосах  (288. С. 148). "От всех мужчин племени чепара, -   сообщает  А. Хауитт,  - ожидают, что они будут обеспечивать  пищей,  если  только  они  не  больны. Если  мужчина ленив  и остаётся в лагере,  другие  его высмеивают  и  оскорбляют  (517. С. 767). Насмешек и презрения, как правило, было достаточно, чтобы заставить человека трудиться.

      Но общество не может ограничиться только этим. Оно объективно заинтересовано не просто в том, чтобы человек трудился, но чтобы он по-прежнему стремился добыть как можно больше продукта. В противном случае объём произведённого продукта мог упасть до уровня жизнеобеспечивающего. Но старых средств теперь было недостаточно. В новых условиях каждый человек, взятый в отдельности, мог рассчитывать получить достаточную долю продукта даже в том случае, если сам не прилагал слишком больших усилий.

      Если полный социальный паразитизм в раннепервобытной общине, не затронутой внешними влияниями, вероятно, если и встречался, то крайне редко, частичный - работа не с полной отдачей - по-видимому, имел место чаще. Об этом свидетельствуют высказывания А.Р. Рэдклиффа-Брауна, К. Биркет-Смита и А. Хауитта.

      В работе о батеках - одной из диалектных групп семангов Малакки сообщается, что у них некоторые трудоспособные мужчины получали от общины больше, чем давали. И причина состояла не в том, что они не могли вносить большой вклад, а в том, что они трудились не в полную меру сил. На вопрос исследователя, почему человеку, чья леность очевидна, не предложат покинуть группу, следовал ответ: "ибо он батек" (292. С. 118).

      Судя по одной из работ П. Уиесснер, - что-то похожее наблюдалось и у бушменов кунг Калахари. Во всяком случае, по её мнению, бушмены опасались, как она выражается, "эксплуатации" со стороны своих товарищей. И как утверждает она, чтобы предотвратить возможность этого, люди намеренно сокращали свой трудовой вклад, добывали пищи меньше, чем могли (904. С. 68-69, 78-79).

      В этих условиях нужны были новые стимулы к труду. И они возникли.

      Объективная заинтересованность общества в том, чтобы каждый его член трудился с наибольшей отдачей, первоначально находила своё проявление в почёте, которым стали окружать людей, вносивших больший, чем остальные, вклад в создание общественного продукта. Искусные и удачливые охотники пользовались уважением и раньше. Однако если раньше в центре внимания были их личные качества, то теперь, прежде всего, их вклад в совокупный общественный продукт. В соответствии с этим вырабатываются различные формы общественной оценки и общественного признания вклада данного охотника. Если добыча была велика, то она нередко торжественно демонстрировалась, причём охотнику воздавались почести. Иногда дело обходилось без демонстрации, но охотника восхваляли. Так у одного из австралийских племён, когда члены локальной группы узнавали о крупной охотничьей удаче своего товарища, то испускали общий крик одобрения, восхваляя его ловкость и уменье и превознося перед всеми остальными (692. С. 271). У аборигенов Арнемленда удачливый охотник получал особый почетный титул. Особый титул получала и женщина, прославившаяся собирательством пищи. Эти титулы давали значительный престиж, и люди всеми силами стремились их заполучить (854. С. 33). Вообще у австралийцев успехи в охоте обеспечивали человеку видное положение и в других сферах жизни, в частности в ритуальной (770а; 249а. С. 183, 189).

      Нередко особо выделялся и обставлялся сам акт передачи охотником своей добычи коллективу. К одной из форм общественного признания вклада охотника в совокупный общественный продукт коллектива уходит своими корнями обычай, который под названием нимата сохранялся у эвенков и эвенов до самых последних дней.

      Суть нимата заключается в том, что человек, добывший крупного зверя, не имел права не только  присвоить его, но даже распределить между товарищами. Он был обязан отдать тушу в распоряжение какого-либо другого человека, который и делил её между членами группы (165. С. 32-37, 42-44,  143. С. 44). Стремление дать нимат было огромным стимулом к труду. На эту сторону впервые обратил внимание М.К. Расцветаев. "Молодёжь, например, - писал он, - ночей не спит, по словам тунгусов, чтобы больше добыть и дать нимат. Неудачливый молодой охотник доходит до слёз, так как безуспешность его стараний ложится на него некоторым позором. Нимат есть гордость охотника. К лицам, мало дающим нимат, общественное мнение относится отрицательно, и только общее признание их как неудачливых или неумелых охотников, освобождает их от общественного порицания. Но такое признание для них равносильно общественной смерти" (165. С. 44).

      Как видно из приведенного выше, одновременно с возвеличиванием охотников, вносивших существенный вклад в общий фонд, формировалось неуважительное отношение к тем, чей вклад был невелик. Деление охотников на удачливых и неудачливых и дифференцированное отношение к ним встречается у самых различных народов (853. С. 167, 182;  709. С. 152;  330. С. 168).

      Зависимость общественной оценки охотника от величины его вклада в общественный фонд сделала необходимым более или менее точное установление размеров этого его вклада. Когда человек охотился в одиночку, это не составляло труда. Сложнее обстояло дело в случае коллективной охоты. Возникли различного рода правила, определяющие, кого именно из участников охоты считать главным или единственным добытчиком.

      Различные правила такого рода существовали у эскимосов, в частности у эскимосов карибу. Если у них два человека попадали в карибу, то добытчиком считался тот, чья стрела или пуля прошла ближе к жизненно важным органам (287. С. 262). У медных эскимосов, если два или три человека ранили карибу, то добытчиком считался охотник, нанесший первую рану (531. С. 90).

      У андаманцев при охоте на дикую свинью добытчиком считался человек, чья стрела первой поразила животное, однако при условии, если она застряла в ране. Добытчиком дюгоня, черепахи или большой рыбы считался тот, кто бросил гарпун, с помощью которого добыча была вытащена (742. С. 41).

      Все упоминавшиеся выше исследователи рассматривали эти правила как такие, которые определяют собственника добычи. Такого же мнения придерживается и Дж. Доулинг - автор сводки материалов по этому вопросу (368). Однако приводимые ими же самими данные находятся в противоречии с таким выводом.

      В ряде рассматриваемых выше случаев добыча не переходила даже в распоряжение добытчика, не говоря уже о подлинной собственности. Так, когда у эскимосов карибу в охоте на названное животное участвовало два человека, то туша обязательно делилась между добытчиком и вторым охотником, а если их было три человека, то между всеми тремя (287. С. 262).

      Всё это заставляло остальных исследователей выражаться более осторожно. Некоторые из них считают, что эти правила определяют собственника не добычи в целом, а лишь определённой её части. Например, у эскимосов Кадьяка человек, признанный добытчиком выдры, получал шкуру (898. С. 181). Действительно, во многих случаях добытчик получал строго определённую часть убитого им животного. Однако эта доля совершенно не обязательно была большей по размеру и лучшей по качеству. У эскимосов нетсилик, например, охотник, убивший тюленя, получал меньше других, и его доля не включала ни одного куска хорошего мяса. Меньшую долю получал добытчик и при охоте на карибу. Ему поэтому было выгоднее получить долю добычи другого охотника, чем убить самому, но зато, "он был удовлетворён сознанием того, что был способен накормить целую деревню" (745. С. 163). Вообще, обыкновение выделять добытчику меньшую и худшую часть добычи существовало у многих народов, в частности у аборигенов Юго-Западной Виктории (362в. С. 22) и андаманцев (742. С. 43). Как сообщает Дж. Харрис, у шошонов Невады животное принадлежит человеку, который его поразил. Однако тут же он добавляет, что эта собственность на добычу представляет собой исключительно лишь дело престижа, ибо мясо широко распределяется (475а. С. 47).

      У пигмеев мбути добытчиком считался человек, чья стрела или копье первыми нанесли рану животному. Если убиение зверя произошло без прямого участия других охотников, то добытчик, как пишет исследователь, становился "собственником" добычи. Если был ещё один человек, чьё оружие способствовало умерщвлению животного, то он получал в "собственность" филейную часть. Но когда "первичные собственники"  приносили мясо в лагерь, то они раздавали его до тех пор, пока каждый член общины не получал долю (473а. С. 535). "Таким образом, - пишет Р. Харако, - хотя первичная собственность на добычу формально устанавливалась, создается впечатление, что добыча в действительности принадлежала всем членам общины, и каждый из них выражал удовлетворение в случае успешной охоты. Можно сказать, что личные права на добычу, установленные правилами первичного распределения, функционировали главным образом как формальный способ социального чествования удачливого охотника" (С. 536).

      Как видно из всего сказанного, сущность рассматриваемых правил заключалась вовсе не приведении доли, получаемой человеком, в соответствие с его вкладом в создание общественного продукта, а только в определении размеров этого вклада с целью его общественного признания.

      Первоначально человека чтили только и просто как добытчика продукта. В дальнейшем он стал выступать и несколько в ином качестве.

      Характерная особенность разделоделёжных отношений состояла в том, что человек получал свою долю не от какого-либо другого индивида, а от коллектива в целом. Как уже отмечалось, разделоделёж был переходом продуктов труда из распоряжения коллектива в распоряжение отдельных его членов. Конечно, при этом сам акт разделодележа чаще всего осуществлялся тем или иным конкретным человеком, однако последний не был распорядителем продукта, не был давателем. Он выступал лишь в роли уполномоченного коллектива.

      Иное дело дачеделёж. Здесь имел место переход вещи из распоряжения отдельного человека в распоряжение другого. Соответственно первый выступал в роли давателя, а второй - получателя. Делиться с другим человеком можно было не только полученным в результате разделодележа. Как мы уже видели, с самого начала некоторые продукты разделодележу не подлежали. Они поступали в распоряжение человека в результате трудодележа. В первую очередь это относится к растительной пище, а также различного рода вещам.

      И в отношении продукта, который поступал непосредственно в распоряжении индивида, минуя распоряжение коллектива, общественного признания заслуживало не количество продукта, произведённого человеком вообще, а то, сколько его было дано им другим людям. Человек пользовался общественным признанием не столько как производитель, сколько как даватель продукта. Чем больше он давал, тем большим уважением пользовался. Но чтобы больше давать, нужно было больше добыть. Так стремление добиться общественного признания побуждало человека к тому, чтобы больше производить. Рост уважения к людям, которые много давали, с неизбежностью сопровождался его падением по отношению к тем, кто мало давал, и особенно к тем, кто в основном лишь получал.

      Подобного рода представления могли быть распространены на охотников лишь при условии перехода добычи непосредственно в распоряжение добытчиков. И это постепенно начинает происходить. Первоначально это коснулось только продукта одиночной охоты. Он стал объектом трудодележа. В результате, если раньше он подлежал разделодележу, то теперь - дачедележу, точнее раздачедележу. Охотник, вернувшись с добычей, делился ею с другими членами коллектива, выступал в роли давателя, точнее раздавателя. Право охотника на распоряжение добычей выступает в таком случае столь отчётливо, что А. Тестарт рассматривает добытчика как собственника, а само распределение как раздаривание (850а. С. 288-290).

      Что же касается продукта коллективной охоты, то он, как правило, по-прежнему подлежал разделодележу. Однако последний претерпевает изменения. Если раньше добыча делилась между всеми взрослыми мужчинами общины или даже между всеми взрослыми жителями селения, то теперь только между теми, кто участвовал в охоте.

      Таким образом, в результате первичного распределения продукт поступал в распоряжение не коллектива в целом, а только группы охотников, добывших его. По существу мы сталкиваемся здесь со своеобразным видом трудодележа. Этот трудоделёж в отличие от рассмотренного выше был переходом продукта в распоряжение не одного человека, а группы людей. Он был групповым. Соответственно разделоделёж стал переходом продукта из распоряжения не коллектива в целом, а лишь группы охотников, и в распоряжение не каждого из членов коллектива, а только тех людей, которые входили в данную охотничью группу. В результате данный разделоделёж был не коммуналистическим, а групповым.

      Подобного рода порядок подробно описан у нгатарьяра, питьянтьятьяра и пинтупи Западной пустыни Австралии. Хотя мясо у них составляет менее половины диеты, ценится оно значительно выше растительной пищи. Охотятся аборигены обычно группами. Убитое животное потрошат, а затем готовят на огне. Одновременно жарятся на угольях внутренности. В случае, если убито крупное животное, например, кенгуру, то охотники едят только внутренности. Что же касается мяса, то оно поступает в потребление только после возвращения в лагерь. Но этому потреблению предшествует распределение, в котором можно выделить две фазы.

      Приготовленное в земляной печи животное разрубается на куски. Затем все охотники, исключая добытчика, в определённом порядке, который зависит от их отношения к добытчику, берут по куску мяса. Право первого выбора принадлежит свойственникам добытчика (тестю, братьям тестя, зятьям). Затем наступает очередь братьев охотника. Если в охоте участвовало мало людей, то указанные люди берут больше, чем по одному куску. Добытчик получает то, что осталось. Если группа охотников велика, то ему ничего не достаётся, кроме внутренностей. Это первая фаза распределения. По форме она внешне выступает как разбор, но по существу является разделодележом.

      Вторая фаза наступает после возвращения в лагерь. Она представляет собой дачеделёж. Каждый из охотников, принёсший мясо, делится им с целым рядом родственников. Существует общее правило, что каждый человек, имеющий пищу, делится ею с родственниками, у которых её нет. Это правило в сочетании с другими приводит к тому, что даже самые отдалённые родственники получают долю добычи, если только они находятся в лагере. В 10 изученных случаях в результате первой фазы распределения долю добычи получили от 1 до 6 человек, в результате второй - от 9 до 64 человек. Для 6 случаев рассчитан средний размер доли, доставшейся после второй фазы распределения. Он составлял от 200 до 740 граммов на человека (454. С. 41-66). Щедрое распределение мяса давало охотникам социальный престиж (456а. С. 435).

      Нами выше были приведены примеры, когда у эскимосов добыча делилась между всеми жителями селения. Но у эскимосов же встречается и делёж мяса убитого зверя исключительно лишь между охотниками. У эскимосов нетсилик, например, только между участниками охоты делился бородатый тюлень, карибу (745. С. 163, 173). У эскимосов карибу названное животное, а также морж и бородатый тюлень тоже делились только между охотниками, причём по строгим правилам. Но карибу делился только в том случае, если число охотников не превышало трех человек. Если их было больше, то все животное поступало в распоряжение добытчика, который определялся согласно рассмотренным выше правилам. О том, что убитое животное поступало только в распоряжение, но не в собственность добытчика, красноречиво говорит тот факт, что он был обязан обеспечить вечером мясом весь лагерь (287. С. 262).

      На этом примере можно видеть, что хотя прочие участники охоты получали в конечном счете мясо и в том случае, когда добычу не делили, сами эскимосы проводили отчетливую грань между разделодележом и дачедележом. Для прочих, кроме добытчика, участников охоты различие заключалось в том, что в первом случае они являлись равными с добытчиком дольщиками добычи, а во втором, - они наравне с лицами, совсем не участвовавшими в охоте, были лишь получателями.

      Отстранение от дележа даже участников охоты, не говоря уже об отсутствующих, наблюдалось у эскимосов карибу и при разделе моржа и бородатого тюленя. Если охотников присутствовало слишком много (более 11), то те из них, которые не принимали активного участия в охоте, не получали доли при разделе. Мясо они получали после возвращения домой наряду с отсутствовавшими в форме дачедележа (287. С. 262). Но основной тенденцией было, конечно, отстранение от разделодележа людей, не принимавших участия в охоте. Человек, не участвовавший в охоте, теперь выступал не как равный с охотниками дольщик добычи, а только как её получатель. Это, конечно, не могло не вызвать недовольства, особенно среди тех людей, которые по тем или иным причинам не могли часто принимать участия в охоте (инвалиды, престарелые).

      Если теперь учесть, что у тех же самых эскимосов размер добываемого продукта был подвержен столь большим колебаниям, что даже делал в определённые периоды объективно необходимым возрождение разборных отношений, то нетрудно понять, что рассмотренная выше тенденция пробивала себе дорогу в борьбе с прямо противоположной - тенденцией к разделу добычи между всеми жителями селения. И последняя тенденция иногда брала верх над первой. У полярных эскимосов Гренландии, когда охотники возвращались в селение, любой мужчина мог выступить навстречу и бросить по направлению к добыче какое-либо оружие. Такое действие давало ему право на долю добытого. Таким же образом приобретали право на долю добычи охотники, бывшие на охоте, но не участвовавшие непосредственно в убийстве данного животного. В результате право на долю добычи получали люди, которые были слишком стары или слишком ленивы, чтобы охотиться. Хотя последние не пользовались хорошей репутацией, они, тем не менее, никогда не голодали (709. С. 154).

      В последнем случае мы сталкиваемся с противоречием между формой и содержанием разделодележа. По форме мы имеем дело с разделодележом добычи между людьми, не просто принимавшими участие в охоте, но непосредственно убившими зверя. Но в действительности разделоделёж происходил между всеми мужчинами селения.

      Однако, несмотря на все отступления и возвращения, общей тенденцией было ограничение круга лиц, между которыми происходил разделоделёж добычи лишь теми, кто принимал участие в охоте. Когда разделоделёж ограничивается лишь непосредственными охотниками, то взятый сам по себе он теряет коммуналистический, уравнительный характер. Однако сам по себе разделоделёж никогда не существует. В противном случае он становится просто разделом. Разделоделёж всегда неразрывно связан с дачедележом. Распределённая путем разделодележа добыча затем с неизбежностью перераспределяется посредством дачедележа. В результате последнего все взрослые члены коллектива получали долю добычи, которая первоначально была распределена только между участниками охоты. Наличие дачеделёжных отношений делало разде-лоделёжные отношения не чем иным, как неотъемлемой составной частью системы распределительных отношений, в целом носившей уравительный, коммуналистический характер.

      2. Дачеделёж: свидетельства очевидцев

      Дачеделёжные отношения всегда занимали место в системе делёжных отношений. Однако пока разделоделёж охотничьей добычи имел непосредственно коммуналистический характер, они во многом оставались на заднем плане. По мере изменения характера разделодележа роль их становилась все более заметной. Возрастает масса общественного продукта, подлежащего дачедележу. Все большее число людей получают свою долю в результате дачедележа.

      Когда охотничья добыча начинает делиться только между участниками охоты, каждый из них выступает в роли не просто давателя, а раздавателя мяса, полученного в качестве первичной доли. Ведь теперь только от них, только через посредство дачедележа могут получить долю мяса все остальные члены общины. И совершенно отчётливо в роли раздавателя выступает охотник, получивший всю добычу в свое единоличное распоряжение.

      Все без исключения исследователи отмечают наличие широко распространённой практики дачедележа среди эскимосов. Некоторые его примеры были уже приведены выше. Как мы уже отмечали, у эскимосов карибу охотник, получивший названное животное в единоличное распоряжение, был обязан обеспечить вечером весь лагерь мясом.

      Много материала имеется о дачеделёжных отношениях среди медных эскимосов. В. Стефансон наблюдал, как жена охотника, дав по куску мяса членам своей семьи и гостю, далее разделила всё оставшееся на четыре части по числу семей на стойбище, у которых в этот день не было своего свежего тюленьего мяса. Далее её дочь отнесла пищу по назначению. Как узнал потом В. Стефансон, то же самое проделала каждая семья стойбища, имевшая мясо. В результате семьи, не имевшие своего мяса, получили, по подсчету исследователя, не меньше, а даже больше пищи, чем семьи тех охотников, которые в этот день сами добыли мясо. Во время еды пища приносилась из соседних жилищ. Каждая из хозяек знала, что готовили другие, и старалась прислать что-либо отличное. Каждые 1-2 минуты, сообщает В. Стефансон, входили маленькие девочки и приносили новые куски (825. С. 176-177).

      Как сообщает Д. Дженнесс, у медных эскимосов каждая семья должна делиться пищей с соседями. Количество пищи, которое она может сохранить для себя, зависит от того, сколько всего добыто пищи в лагере в данное время. Если в лагере, состоящем из 6 семей, в день добыто 10 тюленей, то можно ограничиться посылкой в каждую семью лишь небольшой порции мяса. Но если добыт всего лишь один тюлень, то он весь распределяется (531. С. 90).

      Эскимос, с которым ехал Д. Дженнесс, вез груз жира и мяса со склада. Когда они остановились в одном селении из 5 семей, хозяин груза послал каждой порцию мяса и жира, достаточную для прокормления одного человека. Когда автор и его спутник были гостями одной семьи, то каждая из остальных семей лагеря послали им куски варёного тюленьего мяса (с. 90).

      Наряду с дачедележом широкое распространение у эскимосов имел дачеразбор, представлявший собой своеобразное сочетание разбора и дачедележа. У тех же медных эскимосов летом, когда пища готовилась вне жилища, вокруг семейного котла собирались все желающие и ели (531. С. 90). Но дачеразбор не всегда представлял собой простое участие нескольких посторонних лиц в обычной трапезе семьи. Он нередко приобретал характер подлинного пира.

      У полярных эскимосов охотник, добывший много мяса, вставал у входа в своё жилище и громко кричал, приглашая всех к себе. Все семьи селения в полном составе являлись к нему и начинался пир. Когда гости уставали, они тут же ложились спать, а проснувшись продолжали есть. Так длилось до тех пор, пока запасы мяса у хозяина не кончались. Тогда другой охотник приглашал к себе, и всё начиналось сначала. От того, насколько часто человек приглашал к себе гостей, зависела его репутация. Вполне понятно, что часто устраивать пиры мог только удачливый охотник (709. С. 135-137).

      У эскимосов нетсилик считалось похвальным, когда охотник, получив в своё распоряжение карибу, не клал всё мясо в склад, а устраивал для жителей селения пир (745. С. 173). Пиры у них устраивались и тогда, когда человек в зимний период привозил в селение мясо, запасённое с лета. И здесь на пир собиралось всё селение. Пир сопровождался песнями, перед которыми гости наедались без всякого ограничения (с. 147). У эскимосов карибу вечером все мужчины селения собирались для совместной еды в жилище охотника, который был наиболее удачлив (287. С. 268). У медных эскимосов по вечерам в одном жилище собиралось для совместной еды и развлечений до 25 человек (746. М. 129). Д. Дамас не только подтверждает это сообщение, но и подчёркивает, что по мнению его информаторов еда в идеале всегда должна происходить совместно. "Совместная еда, - утверждает он, - образует важную систему дележа" (212. С. 226).

      "Очень отчётливой характеристикой негритосов, - писал М. Вановерберг об аэта о. Лусона, - является их модифицированный коммунизм. Я говорю модифицированный, ибо он существовал только в вопросах пищи. Когда негритос добыл много, его соседи приглашались принять участие в еде, и они продолжали пользоваться этой возможностью до тех пор, пока ничего не оставалось" (879. С. 409).

      У бушменов гви Центральной Калахари добытчик один или вместе со своим партнёром по охоте мог устроить пир, на который приглашались мужчины лагеря. Они собирались около шалаша добытчика, готовили и ели мясо. Происходило всё это в праздничной атмосфере и способствовало налаживанию дружеских отношений между участниками пира. Каждый гость получал также кусок сырого мяса, который шёл его семье (806. С. 233-234). Однако чаще всего у гви имел место простой дачеделёж. В одном случае охотник, добыв 42 кг мяса, оставил себе 5 кг, а остальное раздал 10 человекам.

      Семьи с детьми получили по 5 кг мяса, семьи без детей - по 3 кг (306а. С. 494-496).

      Пиры, подобные описанным у эскимосов и гви, наблюдались и у народов, которые находились на стадии более высокой, чем фаза раннепервобытной общины. Так, например, у эвенков Сибири каждый раз, когда человек колол оленя, все взрослые мужчины стойбища собирались у его костра или в его чуме, и он их всех угощал (143. С. 59). У них же семьи, живущие в одном стойбище, как правило, объединялись в группы по 2-4 вокруг одного костра (гулюна) для совместного приготовления и потребления пищи. В каждой из таких групп женщины готовили пищу по очереди. Ели все члены группы совместно на открытом воздухе у костра (С. 58).

      Как дачеделёж, так и дачеразбор повсеместно встречаются у охотников и собирателей.

      У кулин Юго-Восточной Австралии, когда день кончается, те люди, которые удачливы, делятся с теми, кому не посчастливилось. Поэтому у них никогда не бывает, чтобы у кого-то ничего не было, в то время как другие имеют. И нуждающиеся при этом рассматривают полученное ими не как милость со стороны имеющих, а как то, на что они имеют полное право. Всё это приносится и бросается к их ногам (517. С. 767). У далебура той же области, когда группа останавливается на ночь, все потерпевшие неудачу на охоте приглашаются получить долю добычи удачливых охотников (С. 768). У ватчандее Западной Австралии, если мужчина неудачлив в охоте, он уверен, что вечером получит пищу от других охотников. Когда он сам очень удачлив, то делится со всеми своими друзьями (692. С. 271).

      У пигмеев мбути широко практиковалась коллективная охота с сетями, в которой принимали участие не только мужчины, но и женщины. После охоты каждая женщина получала в своё распоряжение и несла в лагерь добычу, попавшую в сети её или мужа. В лагере животные разделывались. И каждый, кто оставался без добычи или чья добыча мала, шёл к месту разделки и получал мясо. Головы и внутренности поступали в распоряжение мужчин, которые собирались на центральной площадке лагеря - теле. Они их там готовили на общем очаге - теле и совместно поедали. Остальные части распределились между всеми семьями и женщины готовили их на своих семейных очагах. После приготовления женщины и дети тут же у очагов садились и ели. Что же касается мужчин, то полученную ими от жён долю они несли на теле и пускали по кругу. Также обстояло дело и с растительными продуктами. Как особо отмечает исследователь, совместная еда мужчин на теле была воплощение единства общины (527а. С. 178-179;  473а. С. 536). О дачедележе у мбути рассказывает и П. Патнем (736. С. 332).

      Существовал дачеделёж у семангов Малакки. "Каждая семья, - писал И. Шебеста, - давала часть своей пищи, уже приготовленной, каждой другой семье. Ясли одна семья в какой-либо особенный день была необычайно хорошо снабжена, она щедро давала всем другим родственным семьям, даже если ей самой оставалось мало" (790. С. 84). Но дачеделёж совершался только между семьями, образовывавшими локальную группу. Если же в лагере временно находились семьи, не принадлежавшие к данной группе, то с ними либо совсем не делились, либо делились в самой незначительной степени.

      Подробно описан дачеделёж у батеков - одной из диалектных групп семангов. Делёж пищей, причём продуктами как охоты, так и собирательства, был у них абсолютно обязательным. Вначале делились с родственниками и свойственниками, а затем и со всеми вообще семьями в лагере. Порция, которая давалась, была достаточно большой, чтобы представлять существенный вклад в еду. Если человек добыл мало пищи, то давал её не всем, а только некоторым семьям. Но последние в свою очередь делились. И в результате все семьи получали какое-то количество пищи даже в дни, когда её приносилось в лагерь мало. Если пища была в изобилии, то каждая семья давала другим и в свою очередь получала от них, причём иногда продукты того же рода, что давала сама (392. С. 116-117).

      У андаманцев каждый, кто имел пищу, делился с теми, кто её не имел. Пожилые женатые мужчины, оставив часть пищи для своей семьи, всё остальное раздавали друзьям. От молодых мужчин, особенно холостяков, ожидали, что они отдадут лучшее, что имеют, старшим (742. С. 43).

      Дачеделёж существовал у наяка Тамилнада (Южная Индия). "Наяка, - пишет Н. Бэд-Давид, работавшая среди них в 1978-1979 и 1989 годах, - дают друг другу, просят друг у друга, ожидают получить то, что просят, и чувствуют себя обязанными давать то, что у них просят. Они дают друг другу продукты вовсе не в расчете получить что-либо взамен и не чувствуют, что кто-то перед ними в долгу" (284а. С. 191).

      У кайнгангов штата Санта-Катарина (Бразилия), живших охотой и собирательством, добыча подлежала дележу. Отказ в пище был самым страшным грехом, который только могли представить себе индейцы (482. С. 97-101). "Щедрый делёж пищи с родственниками и друзьями был правилом" у яганов (ямана) Огненной земли (345. С. 96).

      Дачеделёжные отношения зафиксированы в Северной Америке у кри мистассини (763. С. 120), монтанье (571. С. 33), пайуте (728а. С. 48), в Азии - у бирхоров (909. С. 52, 87), в Африке - у доробо (523. С. 605-608, 612) и хадза. Как сообщает о последних Дж. Вудберн, мясо у них широко распределяется и потребляется. Люди, имеющие мясо, делятся им со всеми, кто просит. Отказать в просьбе считается невозможным (917. С. 53).

      Совершенно иную картину мы наблюдаем у сирионо Боливии, которые были довольно обстоятельно исследованы А.Р. Холмбергом в 1940-1942 гг. Разделоделёж существовал, но не в масштабах всей общины, а в рамках небольших её подразделений - "расширенных семей", стоявших из 3-4 элементарных семей. Как специально отмечает исследователь, сирионо делились пищей с большой неохотой. Норма поведения, обязывавшая делиться с членами своей "расширенной семьи", хотя и считалась самой важной, но не всегда соблюдалась. С этим связано обыкновение есть ночью, когда все спят, чтобы избегнуть просьб поделиться. Чем больше была добыча, тем ревностнее человек стремился сохранить её за собой. Охотник, чтобы избегнуть дележа, иногда прятал добычу и демонстративно возвращался домой с пустыми руками. В идеале у сирионо мужчина не должен был есть мясо, которое добыл сам, но практически этот запрет не соблюдался (514. С. 32-33, 36, 60-62, 95-96).

      В результате люди постоянно жаловались и ссорились из-за пищи. Они без конца обвиняли друг друга в отказе от дележа, в жадности, припрятывании и тайном её поедании. Из 75 конфликтов, отмеченных исследователем, 44 произошли из-за пищи (С. 61-62). В обществе сирионо голод был постоянным явлением. Люди почти все время испытывали чувство голода и ни о чем другом, кроме пищи, не думали (С. 95-96). Под навесом у сирионо постоянно слышались одни и те же слова: "Мой желудок пуст", "Дай мне что-нибудь поесть" (С. 30).

      Следствием была необычайная обеднённость их духовной жизни. У них практически отсутствовали фольклор и мифология, не было календаря, деления времени на годы и месяцы, прикладного искусства, музыкальных инструментов (С. 44-48). В целом общество сирионо отчётливо обнаруживает признаки далеко зашедшей деградации. Как утверждает М.К. Мартин, сирионо когда-то в далеком прошлом были земледельцами, но затем  были вынуждены превратиться в бродячих охотников и собирателей  (617а. С. 253). По словам А.Р. Холмберга  сирионо потеряли многое из своей исходной культуры (514. С. 9).

      Не всё ясно в вопросе о современной их хозяйственной деятельности. По мнению А.Р. Холмберга, сирионо в прошлом были полностью бродячим народом. И сейчас их главными занятиями являются охота, рыбная ловля и собирательство. Наряду с этим они уже много лет тому назад начали практиковать земледелие, что однако не сделало их полностью оседлыми. С одной стороны, А.Р. Холмберг утверждает, что земледелие было не более как дополнением к охоте, рыболовству, собирательству (С. 21, 28), с другой, сообщает, что продукты земледелия (маис, маниок и др.) составляли важную часть их пищевого фонда (С. 32).

      Во всяком случае сирионо с их нежеланием делиться пищей крайне нетипичны не только для раннепервобытных, но и позднепервобытных охотников и собирателей. Развитые дачеделёжные отношения мы наблюдаем у народов, явно стоявших выше сирионо по своему социально-экономическому развитию, например, у эвенков Сибири и Маньчжурии (805. С.195). Человек, заколовший оленя, обычно всегда давал куски мяса тем или иным соседям по стойбищу (143. С.60).

      Дачеделёж охотничьей добычи был у эвенков столь укоренившимся явлением, что совершался даже тогда, когда был лишён всякого практического смысла. В этом отношении интересно одно из сообщений Н.Л. Никульшина. Три охотника-эвенка: Прокопий, Алексей и Андрей отправились промышлять диких оленей. Прокопий убил двух оленей, Андрей - одного, Алексей - ни одного. При разделе добычи каждый из охотников получил по оленю. Но этим дело не ограничилось, вслед за разделодележом последовал дачеделёж. Прокопий из своей доли дал восемь кусков мяса Андрею и пять Алексею. Андрей дал восемь кусков Прокопию и семь Алексею. Наконец, Алексей дал семь кусков Прокопию и шесть Андрею. В следующий раз, когда Прокопий убил семь оленей, Алексей - двух, а Андрей - одного, Прокопий при разделе получил четырёх оленей, а Андрей и Алексей по три каждый. Затем охотники опять начали давать друг другу части убитых оленей (143. С. 33-34).

      3. Бушмены кунг Калахари: от каждого по способностям, каждому по потребностям

      Приведённые выше данные о дачеделёжных отношениях имеют в большинстве случаев отрывочный характер. Это связано с особенностями источников. В трудах исследователей ХVIII, XIX, первой половины XX в., посвящённых раннепервобытным охотникам и собирателям, обычно отсутствует сколько-нибудь цельная картина существующих у них социально-экономических отношений. Сведений об этих отношениях не только мало, но они обычно разбросаны по той или иной работе. К настоящему времени положение несколько изменилось. В нашем распоряжении имеется сейчас более или менее полное описание социально-экономических отношений у ряда групп бушменов. Мы имеем в виду прежде всего бушменов  кунг области Добе (Ботсвана и Намибия), исследованных Р. Ли, и бушменов кунг области Ньяе-Ньяе (Намибия), изученных семьёй Маршаллов.

      Р. Ли вёл полевую работу в области Добе в 1963-1965, 1967-1969 и 1973 годах. Результаты исследований были изложены им в целой серии работ (576-580). В ноябре 1964 г. в области постоянно обитало 379 бушменов и 340 скотоводов банту. Часть бушменов работала на банту, получая от них молоко и мясо. Вместе с членами семей их  было 106 человек. Остальные 273 бушмена жили охотой и собирательством. Они были объединены в 15 независимых друг от друга групп, каждая из которых образовывала свой самостоятельный лагерь. Группы эти жили возле 9 постоянных источников воды. Возле одного такого источника могли располагаться лагерем несколько таких групп (579. С. 42-43, 57).

      Число членов в группах варьировало в то время от 9 до 30 человек. Однако состав групп не оставался неизменным. Отдельные люди и целые семьи постоянно переходили из группы в группу, не говоря уже о бесконечных визитах. Внутри каждой группы было более или менее постоянное ядро, состоявшее из нескольких братьев или братьев и сестёр с потомством. Остальные члены группы были связаны с людьми, образовывавшими ядро, различного рода родственными и свойственными отношениями. Каждый бушмен имел хотя бы одного родственника или свойственника в каждой группе и поэтому всегда мог к ней присоединиться (578. С. 350-356,  579. С. 54-61).

      Основным источником средств существования бушменов области Добе было собирательство. Оно давало 60-70% состава всей пищи. На втором месте стояла охота, результаты которой в значительной степени зависели от случайного стечения обстоятельств (579. С. 243, 450;  580. С. 51).

      Но хотя охота давала меньшую часть пищи, чем собирательство, мясо было в центре внимания коллектива. Доля мяса в течение года никогда не падала ниже 20%, а во время особо удачливых периодов достигала даже 90% всего состава пищи. В последнем случае на каждого человека приходилось по 2 кг в день (579. С. 204-205). Всего же в среднем на душу населения у кунг приходилось в год 70-80 кг мяса, что сравнимо с потреблением его в развитых странах (580. С. 53-54).

      Несколько иные, но в целом сходные цифры приводит Дж. Танака в работе о бушменах Центральной Калахари - гви и гана. У них растительная пища составляла 81,3%, а животная -18,7%. В целом по его расчётам каждый бушмен потреблял в день 600-1000 г растительной пищи (в среднем - 800 г) и 220 г животной пищи (т.е. около 80 кг в год). Из этих 220 г съедобной были 2/3, т.е. 147 г, что даёт 53.5 кг в год (846а. С. 112-113).

      При охоте кунг использовали собак. Орудия были традиционными, однако наконечники стрел и копий были из железа, которое с конца XIX в. вытеснило кость. Кооперация труда была развита слабо. Женщины бродили в поисках пищи группами в 3-5 человек, причём каждая собирала для себя. Мужчины охотились в одиночку, вдвоём или втроём (578. С. 345,  579. С. 211).

      Однако всё это ни в малейшей степени  не исключало полного господства коммуналистических отношений. Каждая лагерная группа была ячейкой, внутри которой осуществлялся делёж всей добытой пищи. Каждый её член имел равное с другими право доступа к ней (579. С. 118;  580. С. 55).

      Основными формами делёжных отношений у бушменов области Добе были трудоделёж и дачедележ. Когда наступало время вечернего приёма пищи, каждая семья садилась вокруг собственного очага. Но от одного семейного очага к другому шёл постоянный поток различного рода пищи: орехов, ягод, корней. Детей постоянно звали к соседнему костру, чтобы они съели что-либо или отнесли родителям. В результате, хотя каждой день в сборе растений и охоте участвовало лишь от 1/5 до 1/2 взрослых членов группы, вечером все без исключения живущие в лагере получали долю продукта, достаточную для пропитания (579. С. 347-348).

      Несколько более формализован был делёж мяса. Независимо от того, сколько человек участвовало в охоте, один из них считался добытчиком. Р. Ли именует его собственником мяса. В действительности он был только распорядителем. Вся его роль сводилась к тому, что он разделывал тушу и распределял мясо.

      Небольшая добыча, весящая менее 4 кг, разделывалась, готовилась и поедалась членами семьи добытчика и теми, кто присоединялся к их семейному костру. Добыча среднего размера, весом 8-16 кг, обычно разделывалась и готовилась самим добытчиком, а затем куски приготовленного мяса распределялись по лагерю.

      Большая добыча, весом 40-160 кг, разделывалась и делилась на три части. Примерно 1/5 шла семье добытчика, 1/5 разрезалась на куски и сушилась, остальные 3/5 раздавались близким родственникам добытчика. Эта первичная раздача мяса проводилась особенно тщательно. Добытчик, особенно если он был молод, советовался с пожилыми людьми или даже передоверял делёж отцу либо тестю. При этом принимались во внимание и запреты, лежавшие на каждом получателе, и размеры их семей, и число лежащих на них вторичных обязательств. Учитывались также существующие внутри лагеря расхождения между теми или иными лицами. Последнее могло повлечь за собой тонкие различия: например, если добытчик был в плохих отношениях с зятем, то мог молчаливо выразить своё недовольство, дав ему менее желаемый кусок или передав его порцию не самому непосредственно, а его жене.

      Как видно из сказанного выше, добытчик давал долю мяса не каждому. Результатом могло быть недовольство лиц, претендовавших на долю, но обойдённых добытчиком при распределении. Обвинения в неправильном распределении мяса были обычной темой разговоров вечером у костра (578. С. 348-350).

      Люди, получившие мясо непосредственно от добытчика, в свою очередь делились им со своими близкими родственниками. В результате этого вторичного распределения мясо попадало к лицам, состоявшим в дальнем родстве с добытчиком. В следующие дни, когда слухи о большой добыче достигали соседних групп, прибывали гости, которые ели свежее мясо и получали 5-6 кусков сухого мяса с тем, чтобы унести с собой. Как бы ни велика была добыча, на исходе четвёртого дня она вся исчезала.

      По подсчетам Р.Б. Ли, при максимальном размере группы в 30 человек в потреблении большой добычи участвовало порой до 60 человек (578. С. 349). Но за пределы группы поступала только крупная добыча. Средняя и мелкая потреблялась почти исключительно в рамках локальной группы. Каким бы ни было первоначальное распределение, в конечном счёте каждый член группы получал достаточную, или, как выражается Р. Ли, справедливую долю общественного продукта (С. 342, 345-350).

      В заключение нужно отметить, что в 60-ые годы бушмены Добе, наряду с охотой и собирательством, начали заниматься животноводством и земледелием (815. С. 117).

      Семьёй Маршаллов полевые исследования среди бушменов велись в 1951-1961 годах. За это время они несколько раз побывали у бушменов кунг области Ньяе-Ньяе, что позволило им описать социально-экономические отношения последних.

      В 1952 г. в области жило 567 бушменов, которые были объединены в 22 группы. Взрослые члены 3 групп работали в хозяйствах скотоводов негров. Основным объектом исследования были 19 групп, которые обитали во внутренней части района возле 15 источников воды и насчитывали в своём составе 472 человека. Они сохранили древний образ жизни (616. С. 15-18;  317. С. 19, 156-159).

      Группы у бушменов были автономными единицами. Каждая из них обладала определённым участком территории. Они были связаны между собой взаимными браками. Бесчисленное число родственных и свойственных отношений связывало всех обитателей области. Результатом были разнообразные формы взаимопомощи и постоянные визиты (616. С. 19-20, 32-33, 41-42).

      Основным источником существования у бушменов кунг Ньяе-Ньяе было собирательство. Оно давало 80% всей потребляемой ими пищи (616. С. 23-24). Добытой пищей бушмены непрерывно делились друг с другом, что было у них, по словам Е. Томас (дочери Л. Маршалл), бесконечным занятием. "Бушмены, - писала она, - чувствовали огромную нужду в том, чтобы давать и получать, может быть для того, чтобы цементировать родственные отношения друг с другом, может быть для того, чтобы испытывать и укреплять свою зависимость друг от друга" (853. С. 215). Делились бушмены растительной пищей. Если её было много, то они давали друг другу целые мешки. В ходе этого дележа человек нередко получал столько же, сколько давал. Затем пища снова перераспределялась, причём всё в меньших количествах. И наконец, небольшими количествами готовой пищи люди делились непосредственно во время еды (С. 215).

      Охота у бушменов была делом продолжительным и трудным. Каждая группа в среднем в год добывала 15-18 крупных животных. Мелкими животными человек мог делиться с членами своей элементарной семьи и вообще с любым, с кем желал. Крупным животным делились с каждым в группе. Получали мясо и гости.

      В охоте на крупное животное обычно принимали участие несколько человек (от 2 до 5), причём совершенно не обязательно они должны быть членами одной группы. Но добытчиком всегда признавалось только одно лицо. Им являлся собственник стрелы, наиболее способствовавшей гибели животного. Этим человеком мог быть и не сам охотник, а человек, давший охотнику стрелу. Хотя Л. Маршалл именует его собственником животного, в действительности он являлся лишь распорядителем. Он прежде всего отвечал за распределение мяса.

      Первоначально добыча делилась между 5-6 человеками, получавшими крупные порции. Этими людьми были собственник стрелы и участники охоты. Мясо при этом распределялось сырым. В данном случае мы имеем дело скорее всего с разделедележом. Затем следовал второй этап распределения, на котором оно принимало форму дачедележа. Каждый человек, получивший мясо в результате предшествовавшего распределения, разрезал свою долю и раздавал. Сумма розданного зависела от числа получателей, но во всяком случае он должен был раздать возможно больше. При вторичном распределении в качестве важнейшего фактора выступало родство. Обязанности по отношению к определённым лицам являлись принудительными. Прежде всего, мужчина был обязан дать родителям жены. Причём он должен был дать им по возможности лучшие куски и столь щедро, сколь было можно. Первичной являлась также обязанность по отношению к собственным родителям, жене и детям. Из оставшегося он давал доли, чаще всего небольшие, братьям, жёнам братьев и прочим родственникам, свойственникам и друзьям.

      Каждый получивший мясо в результате второго этапа распределения в свою очередь делился им со своими родителями, родителями мужа (жены), мужем (женой), детьми, братьями и сёстрами и т.п. Мясо при этом могло быть теперь готовым, а порции - очень небольшими. Ни на первом, ни на последующих этапах распределения не существовало никакой регламентации. Заранее не определялось ни то, какая часть туши должна быть отдана тому или иному лицу, ни то, какими должны быть размеры долей. Члены других групп, если только они не являлись близкими родственниками или свойственниками, получали доли от тех лиц, в гости к которым пришли. Гостю обычно давались небольшие куски готового мяса. Кончалось всё это тем, что все получали по порции свежего мяса (615. С. 236-240;  616. С.21З).

      Важно отметить, что при последних волнах распределения, когда все первичные родственные обязательства были уже выполнены, давание мяса приобретало характер дарения. Дары давались лицам, по отношению к которым у данного человека не было никаких определённых обязательств. Человек, получивший мясо в дар, обязан был в будущем отдарить. Дарение в отличие от дачедележа носило совершенно свободный характер. Человек дарил тому, кому хотел, причём размер дара он определял всецело сам. Дарение пищи имело такой же характер, что и дарение прочих вещей, которое имело место у бушменов  Ньяе-Ньяе (615. С. 239, 241-242).

      Делёж и дарение являлись постоянной темой разговоров. Люди, проявлявшие скупость как при дележе, так и дарении, осуждались. Высоко ценным качеством считалась щедрость. В первую очередь она требовалась от главаря группы. И человек, имевший что-либо, всегда давал, причём не только и, может быть, не столько потому, что желал добиться уважения, сколько для того, чтобы не возбуждать зависти (615. С. 232-233, 244). О главаре одной из групп, который был превосходным охотником, Е. Томас сообщает,что он совсем ничего не имел, ибо всё, что приходило ему в руки, он немедленно отдавал (853. С. 182).

      Не пользовались уважением люди, которые не раздавали в большом количестве мясо, даже если причина заключалась не в скупости, а в их неудачливости на охоте. Так, Е. Томас рассказывает об одном взрослом мужчине - Ленивом Кви. Вопреки прозвищу он не был ленивым человеком, а просто неудачливым охотником. Он никогда не имел в своём распоряжении достаточно большой доли мяса и получал то, что приходило к нему через несколько посредствующих звеньев системы распределения. Всё это  ставило его в положение бедного родственника и вынуждало есть то, что другие не брали (853. С. 167).

      Данные, собранные Р. Ли и семьёй Маршаллов, дают возможность значительно уточнить наши представления о дачеделёжных отношениях. Однако и они достаточно полной картины не дают. В частности, в них отсутствует количественный аспект.

      4. Пилага: вождь кормит народ

      Значительно конкретизировать наши знания позволяет уникальная в своём роде работа американского этнографа Дж. Генри "Экономика распределения пищи у пилага" (483). В ней детальнейшим образом изучены дачеделёжные отношения в одной из деревень индейского племени пилага (Аргентина).

      Чтобы правильно оценить эти данные, нужно принять во внимание, что пилага не относятся к числу типичных раннепервобытных охотников и собирателей. Сам Дж. Генри, нигде прямо не характеризуя их хозяйство, говорит в основном лишь о распределении продуктов охоты, рыболовства, собирательства (С. 207, 215). Только в одном месте упоминается распределение мяса овцы (С. 189-190). Из других работ мы узнаём, что пилага занимались земледелием, которое однако существенной роли в обеспечении их пищей не играло. Использовали они лошадей, в основном, по-видимому, для охоты. Главными способами обеспечения их существования были охота, рыболовство и собирательство (649. С. 246-266).

      Пилага в доконтактный период жили деревнями, численность населения которых колебалась от 50 до 200 человек. Деревня состояла из элементарных семей, члены которых находились в различных степенях родства, начиная с самого близкого и кончая весьма отдалённым. Каждая деревня имела вождя, который являлся сердцем деревенской организации. Когда он умирал, данная деревня распадалась: каждая семья отправлялась в селение, где имела родственников.

      Как подчеркивает автор, сам он имел дело с индейцами, жизнь которых претерпела значительные изменения в результате внешнего воздействия. За 3 года до начала исследования, в 1933 г., аргентинская армия напала на индейцев пилага. Часть была убита, многие из оставшихся в живых были переселены в место, находящееся в 50 км от их старых деревень. Некоторые остались на прежнем месте, но состав селений претерпел существенные изменения. С одной стороны, люди, жившие вместе, оказались в разных селениях, с другой, люди, жившие врозь, оказались в одной деревне. Всё это имело своим следствием существование в исследуемой деревне двух групп, населявших разные её концы. Ранее члены этих групп жили раздельно. Соответственно в деревне оказалось два вождя.

      Разрушающее влияние на жизнь пилага данной деревни оказал уход примерно половины населения для работы на сахарные плантации сроком на 6 месяцев. Результатом ухода многих трудоспособных людей была резкая диспропорция между производителями и непроизводителями.

      Однако всё это не снижает ценность исследования Дж. Генри. Его работа - единственная в этноэкономической литературе, в которой предпринят количественный анализ дачеделёжных отношений определённого конкретного общества. Автор в течение 6 месяцев вёл тщательную регистрацию всего того, что давал и получил каждый из 36 человек, составлявших взрослое население деревни.

      Как выяснилось, основным объектом передач была пища. На её долю приходится 95% всего передаваемого (483. С. 193). Дача пищи принадлежит к двум основным видам. При первом человек передавал одному или нескольким индивидам определённые порции пищи. Второй заключался в том, что определённый человек приглашал к себе несколько других, которые и ели вместе с ним. Этот вид раздачи назывался "kon kodiyi", что буквально означало "нырянье в горшок" (С. 189, 193-195). Мы выше назвали его дачеразбором.

      Тщательная регистрация всех случаев дачедележа и дачеразбора дала возможность автору получить ответ на целый ряд вопросов. Так как эти ответы проливают свет на сущность дачеделёжных отношений, имеет смысл на них задержаться.

      Ответить на вопрос, какому количеству людей давал каждый взрослый, позволяет одна из таблиц, приведенных в статье Дж. Генри (С. 194). Как видно из неё, число людей, которым давал взрослый человек, колебалось от 0 до 40.

      5 человек не дали ни одному, 1 человек дал 1, 3 человека дали 2 каждый, 2-4, 2-5, 3-6, 2-7, 2-8, 1-9, 1-10, 1-11, 2-13, 1-14, 1-15, 1-16, 1-18, 3-19, 1-22, 1-25, 1-26, 1-40.

      Число людей, которым давал тот или иной индивид, зависело главным образом от того, насколько он бил производителен как работник, и лишь в некоторой степени от того, что он получил от других людей.

      Эта же таблица позволяет ответить на вопрос, от какого количества людей получал каждый взрослый. Число дающих одному человеку варьировалось от 0 до 15 человек. 2 человека не получили ни от кого, 4 человека получили от одного каждый, 2 от 2 каждый, 5 от 3, 2 от 4, 3 от 5, 1 от 6, 1 от 7, 3 от 8, 5 от 9, 4 от 10, 1 от 11, 1 от 12, 1 от 13, 1 от 14, 1 от 15. Самые производительные индивиды получили от наименьшего числа людей, самые непроизводительные - от наибольшего числа.

      Как явствует из таблицы, характерным для пилага является несоответствие между числом лиц, которым давал данный индеец, и числом лиц, от которых он получал. Одни люди давали большему числу лиц, чем сами получали. Они составляли большинство (21 из 36). Другие, наоборот, получали от большего числа лиц, чем сами давали. Они были в меньшинстве (15 из 36). В результате всегда существовали люди, которым данный индивид давал, но от которых он ничего не получал.

      Другая таблица (С. 196) даёт ответ на вопрос, сколько раздач устраивал каждый человек. Число их варьировало от 0 до 37. 5 человек не произвели ни одной раздачи. 3 человека совершили по 1, 4 по 2, 8 по 3, 2 по 4, 5 по 5, 2 по 6, 2 по 11, 2 по 13, 1 - 15, 1-16, 1- 37. На число раздач влияли те же самые факторы, что определяли число лиц, которым давал каждый индивид, т.е. прежде всего производительность человека.

      И, наконец, таблица показывает, что часто каждый индивид получал. Это число варьирует от 0 до 29. 2 человека не получили ни разу, 4 по 1 разу каждый, 2 по 2 раза, 4 по 3, 1 - 4, 1 - 5, 1 - 6, 2 - 7, 1 - 8, 1- 9, 2 - 10, 1 - 11 , 1 - 12 , 3 - 13 , 2 - 14 , 1 - 15, 2 - 16, 1 - 18, 1 - 20, 2 - 21, 1 - 29.

      В целом между числом дач и получений у каждого пилага существовало, как правило, несоответствие. Мы уже видели выше, что между двумя индивидами отношения могли быть односторонними в том смысле, что только один из них давал другому. Здесь ассиметрия выступала совершенно отчетливо. Но она могла быть и не столь явной. Два индивида могли взаимно давать друг другу, но при этом число дач одного могло превышать число дач другого. Как отмечает Дж. Генри, это обстоятельство вызывало недовольство и ворчание (С. 203). Обычной жалобой в обществе пилага было: "Я дал ему, а он мне не даёт" (С. 199).

      Не ограничиваясь рассмотренным выше, Дж. Генри попытался выявить соотношение между объёмом того, что каждый человек дал в течение 6 месяцев, и объёмом того, что он получил в течение того же времени. Результаты наблюдений были сведены в таблицу (С. 201). Как выяснилось, из 36 человек 17 дали больше, чем получили, 15 получили больше, чем дали, и только 3 человека дали примерно столько же, сколько получили. В асимметрии даваемого и получаемого Дж. Генри видит одну из характерных особенностей описываемых им отношений распределения (С. 210).

      Большое внимание уделяет Дж. Генри вопросу о том, кому человек чаще всего даёт. Не вдаваясь в подробности, остановимся на основных его выводах.

      Добыв какой-либо продукт, человек делился частью его с другими членами деревни, а иногда и лицами, живущими вне деревни. Однако при этом он, во-первых, делился не со всеми жителями деревни, во-вторых, давал выбранным лицам неодинаковое количество продукта. Отношение человека к окружающим лицам являлось избирательным: кому-то он в данном случае давал, кому-то - не давал (С. 204-207). Выбор определялся различными факторами, среди которых особое значение имели близость или отдалённость родства, совместность  или раздельность проживания, зависимость и т.п. Чаще всего давали друг другу совместно или рядом проживающие родственники (С. 206-207).

      "Каждый улов рыбы, каждый груз лесных плодов, что прибывает в деревню, - пишет Дж. Генри, - распределяется по волосяной нити социальной дистанции таким образом, что никто совершенно точно не знает от одного распределения к другому, получит он что-либо при следующей раздаче или не получит. Эти позиции столь неопределённо обрисованы, что для человека трудно знать совершенно точно, какое место он занимает в каждой экономической ситуации. В случае какого-либо распределения в своей части деревни он никогда не находится столь далеко от распределителя, чтобы не надеяться на получение, но никогда и слишком близко, чтобы точно рассчитывать получить. Никогда не может он так точно знать о своём социальном положении, чтобы смириться с тем, что другой получит, в то время как сам он останется с пустыми руками. И над всем этим маячит угроза и реальность голода, внедряющая в сознание боль реального или воображаемого "экономического пренебрежения" (С. 215).

      Стремясь выявить, какие именно лица больше всего давали, Дж. Генри особое внимание обращает на роль вождя. Как видно из таблицы (С. 194), вождь одной из частей деревни и всей деревни в целом дал большее число раз (37) и большему числу людей (40). Положение вождя в обществе пилага не только давало престиж, но и накладывало тяжелые обязанности. И главная обязанность вождя, главное бремя, лежащее на нём, заключалось в том, чтобы постоянно снабжать по возможности всех членов общины пищей. Именно это и давало основание для характеристики вождя как отца, а членов общины как его детей. Как указывает Дж. Генри, вождь у пилага, снабжая всех членов деревни пищей, тем самым объединял их в единое целое, выступал в роли цементирующего фактора. Это делает понятным, почему деревни у пилага распадались после смерти вождя (С. 214-215).

      Положение вождя у пилага не является уникальным. У целого ряда индейских народов Южной Америки вождь был обязан своим положением тому, что он снабжал всех членов своей общины пищей и различного рода вещами. Так обстояло дело в частности у намбиквара и урубу (591; 330. С. 22-23, 31).

      5. Раннепервобытные земледельцы

      До сих пор речь у нас шла в основном об охотниках и собирателях. Долгое время многие исследователи считали, что все охотники и собиратели без исключения находятся на одной стадии развития первобытного общества. Конец этой стадии и начало новой они связывали с переходом от присваивающего хозяйства к производящему. Такую точку зрения некоторые учёные отстаивают и сейчас (см. 76, 170). Нельзя сказать, что они видят различие между первой и второй стадией развития только в формах хозяйства. Это различие, по их мнению, затрагивает и социально-экономические отношения. Однако они жёстко связывают определённые социально-экономические отношения с определёнными формами хозяйства.

      На самом деле такой жёсткой связи не существует. С одной и той же формой хозяйства могут быть связаны далеко не одинаковые формы производственных отношений. И, наоборот, с разными формами хозяйства могут быть связаны одни и те же формы социально-экономических отношений. При таком расхождении форм хозяйства и форм социально-экономических отношений нужно сделать чёткий выбор между критериями стадиального членения первобытного общества: класть ли в основу его переодизации смену форм хозяйства или форм социально-экономических отношений. На наш взгляд, верным решением является второе.

      Как уже отмечалось, первой стадией эволюции сложившегося первобытного общества является фаза ранней первобытной общины, которая характеризуется безраздельным господством коммуналистических отношений внутри человеческого коллектива. Именно к ней относятся подробно рассмотренные выше общества бушменов кунг областей Добе и Ньяе-Ньяе. Однако существуют общества охотников, рыболовов и собирателей, относящиеся к стадии позднепервобытной общины и даже к предклассовому обществу. С другой же стороны встречаются общества, в которых уже существует земледелие, но которые по всем основным признакам должны быть отнесены к стадии ранней первобытной общины.

      Обращаясь к обществам, в которых существовало земледелие, нужно видеть различие между ними. В одних обществах земледелие уже существует, но играет второстепенную роль. В таком случае точнее было бы говорить о праземледелии. В других обществах земледелие уже стало основой жизни. Здесь мы уже имеем дело с земледелием в полном смысле слова, с земледельческим образом жизни, с подлинным земледельческим обществом (228. С. 364;  186а. С. 157).

      К числу обществ с земледелием, находившихся на стадии раннепервобытной общины, прежде всего, по-видимому, должны быть отнесены ваиваи Южной Америки. Они были детально изучены датской экспедицией в 1954-1955 годах, когда ещё в основном сохраняли традиционный образ жизни. Жили они в то время частично в Гайяне, частично в Бразилии. Насчитывалось их 160 человек, обитавших в 7 деревнях. Деревенские общины не были организованы по родовому принципу, хотя существование рудиментов материнских экзогамных родов у ваиваи зафиксировано. Среднее население деревни - 25 человек. Наиболее детально была изучена деревня Якаяка с её 40 обитателями.

      Жители каждой из деревень жили в одном общем доме, разделённом на семейные секции. Земледелие у ваиваи было подсечно-огневым. Важнейшее возделываемое культурное растение - горький маниок. Один из исследователей безоговорочно утверждает, что земледелие является основным занятием ваиваи (920. С. 28). Позиция другого менее однозначна. С одной стороны, он пишет, что в экономической жизни ваиваи доминирует земледелие и что горький маниок бесспорно является главным пищевым продуктом (915. С. 183). А с другой он же говорит о стремлении ваиваи сохранить в качестве сравнительно преобладающего занятия охоту (С. 12).

      Расчистка леса под огороды велась совместно мужчинами деревни. Расчищенное поле затем делилось на семейные участки размерами около  0,81 га каждый. В деревне Якаяка было два расчищенных поля. И в каждом из них главарь деревни имел по участку. Он был единственным человеком в деревне, имевшим два участка. Однако это не делало его богаче других.

      Ваиваи ели три раза в день. Утром и вечером каждая семья питалась по отдельности. Но днём чаще всего вся община ела совместно. И эта общая еда обеспечивалась продукцией с огородов главаря. Последний просил женщин общины поочерёдно собирать маниок и другие продукты с его полей и готовить пищу для общего стола. Меню было довольно однообразным: напиток из тапиоки или пиво из маниока, суп из перца и маниоковый хлеб (С. 205-208). С экономической точки зрения мы имеем здесь дело с дачеразбором, совершаемым главарем. Последний частично обеспечивал продуктами со своих полей пожилых людей деревни, а также кормил гостей.

      Работа на полях была делом женщин. Мужчины охотились и рыбачили. Если добыча была невелика, то она потреблялась семьей. Если мужчина убил крупное животное или добыл много рыбы, то всё это распределялось среди членов общины. Можно выделить три формы распределения. Первая из них состояла в том, что добытчик распределял мясо и рыбу в сыром виде между всеми членами деревни. Всё это потреблялось посемейно во время вечерней еды. Это - дачеделёж. Вторая форма: добыча распределялась между членами деревни, готовилась каждой семьей по отдельности, но потреблялась совместно во время общей дневной еды. И третья. Удачливый охотник или рыболов устраивал пир, на который приглашал всю деревню. Это - дачеразбор (С. 212-213).

      К фазе раннепервобытной общины должны быть, по всей вероятности, отнесены намбиквара (Мату Гросу, Бразилия). Их занятиями были подсечно-огневое земледелие с горьким маниоком в качестве основной культуры, охота и собирательство. Относительно всех намбиквара вместе взятых известно, что одним из основных правил их поведения внутри группы является обязательство делиться пищей друг с другом. Любая добыча достаточных размеров делится между всеми присутствующими членами деревни (730. С. 3, 15).

      Более детальные данные имеются о дележе у одной из групп намбиквара - мамаинде (252). Главным объектом изучения была одна из деревень, состоявшая из ядра в 8-9 элементарных семей и 1-2 добавочных семей. Исследование велось в 1971 г. Наиболее важными пищевыми продуктами были маниоковый суп и охотничья добыча. Они распределялись между всеми членами деревни. Когда добыча приносилась в деревню, то либо все семьи собирались вместе, либо каждая посылала 1-2 представителей для получения доли. В качестве распределителя выступал или сам охотник или кто-либо другой, если первый чувствовал себя усталым. Доля, которую получала каждая семья, зависела от размеров последней. Распределитель брал себе последнюю долю. Если он ошибался в расчетах, то сам же и страдал. Распределялся между всеми и маниоковый суп. Остальные продукты, кроме мяса и маниокового супа, распределялись реже. Из 116 наблюдавшихся распределений 40,9% составляло мясо, 41% - маниоковый суп и только 18% остальные продукты (бананы, маниоковые лепешки) (С. 314-315)

      Возможно, к стадии раннепервобытной общины относились чороти Гран-Чако (548). Большую роль в их жизни играло рыболовство и собирательство. Меньшую - охота. Занимались они и земледелием, но значение последнего было ограниченным. Основные культуры: тыква, дыня, бобы. В результате влияния европейцев у них появились домашние животные: птица, козы, овцы (С. 2-3, 18, 38-40, 99).

      Несомненно существование у чороти делёжных отношений. Когда группа мужчин возвращалась с рыбной ловли, улов распределялся таким образом, что каждая семья деревни получала долю. Даже когда не было реальной нужды, удачливый охотник делился добычей с членами деревни, зная, что другие поступят точно так же. Неписанным законом у чороти было, что ни один человек не мог страдать от голода, если другие имели пищу. В результате они не знали деления на богатых и бедных. У этого племени существовал "социализм" (С. 45, 92-94).

      Очень интересны данные о распределении пищи у кубео, живших в бассейне Амазонки на территории Колумбии. Они были подвергнуты обстоятельному изучению в 1939 и 1940 годах. У кубео существовала родовая организация. Отцовские роды были локализованы. Ядро каждого такого рода было одновременно ядром общины. Каждая такая родовая община жила в одном поселении, причём нередко в одном большом доме -молока. Однако в селении могло быть и больше одного большого дома, а также один большой дом и несколько малых (449. С. 780,  450. С. 26). Однако последнее представляло, вероятно, позднее явление. В идеале все члены общины должны были жить в одном большом доме, где каждая семья занимала особую секцию. В каждом селении жило от 20 до 100 человек.

      Кубео занимались земледелием, причём главной культурой был горький маниок. Каждая семья имела огород. Важной формой хозяйственной деятельности было рыболовство. Меньшую роль играла охота. Главной пищей кубео были маниоковые лепёшки и рыба. Рыбная ловля и охота могли совершаться как индивидуально, так и коллективно, но добытая рыба и мясо делились между всеми членами общины  (449. С. 786;  450. С. 54, 55, 57). Иногда добытчики устраивали пир, на который приглашалась вся община (450. С. 77). Собранные фрукты сваливались в кучу на полу молоки и любой свободно брал для еды (С. 78). Семьи обычно завтракали по отдельности. Но главная еда - вечерняя была совместной. Каждая женщина готовила на своём очаге рыбу и мясо, а затем ставила свой горшок и поднос с маниоковым хлебом в центре дома. Все мужчины и мальчики собирались вокруг и каждый из них брал что-нибудь из каждого горшка. Затем наступала очередь женщин и девочек (449. С. 783, 786;  450. С. 88). Во всяком случае, для кубео было немыслимым позволить сородичам голодать, если он сам имел какую-либо пищу (450. С. 73).

      Описанные выше отношения распределения нельзя оценить иначе как коммуналистические. И если бы эти экономические отношения были бы единственно существующими, то кубео без всяких колебаний должны были быть отнесены к фазе раннепервобытной общины. Однако общество кубео имело и такие особенности, которые позволяют его рассматривать как более продвинувшееся в своём развитии. Однако с большей степенью вероятности можно предположить, что было время, когда описанные выше отношения всецело определяли характер общества кубео.

      В свете приведённых выше данных становится понятным, почему многие западные исследователи, придерживающиеся эволюционистских взглядов, отказываются положить в основе периодизации истории доклассового общества смену форм хозяйства.

      Э. Сервис выделяет три, как он выражается, уровня социокультурной интеграции: уровень общин (bands), уровень племен (tribes) и уровень вождеств (chiefdoms). К третьему уровню, наряду с земледельцами и скотоводами, он причисляет индейцев Северо-Западного побережья Северной Америки, хозяйство которых всецело было присваивающим (803. С. 46, 47, 100, 131, 137, 143).

      По мнению М. Фрида, возникновению государства предшествовали такие стадии развития как эгалитарное общество, ранжированное общество и стратифицированное общество. Индейцев Северо-Западного побережья он отнёс наряду с фиджийцами, тикопийцами, сиуаи о. Бугенвиль, капауку Новой Гвинеи, мандари Судана, камаюра Бразилии, хозяйство которых несомненно было производящий, ко второй стадии развития (424. С. 112, 117, 130-132, 134-136, 140, 144-147, 180).

      В книге "Эволюция человеческих обществ" А.Джонсон и Т.^рл выделили три стадии. Первая из них представлена бушменами Калахари, шошонами Большого бассейна, которые были охотниками и собирателями, мачигенга Перу, занимавшимися земледелием, и нганасанами Таймыра, имевшими стада домашних оленей. В качестве представителей второй фигурируют эскимосы Аляски и индейцы Северо-Западного побережья Северной Америки, хозяйство которых было присваивающим, яномамо Венесуэлы, маринг и центральные энга Новой Гвинеи, главным занятием которых было земледелие, и, наконец, скотоводы-кочевники: туркана Кении и киргизы Северного Афганистана (536. С. 27-186).