Глава седьмая

      СУЩНОСТЬ ДЕЛЁЖНО-КОММУНАЛИСТИЧЕСКИХ ОТНОШЕНИЙ

      1. Дачеделёж: теоретический анализ

      Приведённый выше материал в значительной степени помогает уточнить наши представления как о дачеделёжных отношениях, так и первобытном коммунализме вообще. Прежде всего, они дают возможность точнее представить как сходство, так и различие между разделоделёжными и дачеделёжными отношениями.

      Как разделоделёжные, так и дачеделёжные отношения имеют круговой характер. Это отношения не между индивидами, взятыми в отдельности каждый, а внутри определённого их круга. Круговой характер разделоделёжных отношений бросается в глаза. Существует круг, между членами которого делится добыча. Разделоделёжные отношения являются круговыми и только круговыми. Поэтому свое наиболее адекватное оформление они находят в родовых связях.

      Сложнее обстоит дело с дачеделёжными связями. Они тоже являются круговыми. Существует круг людей, члены которого обязаны делиться и делятся друге другом. Этот круг чаще всего совпадает с тем, внутри которого осуществляется раздел добычи. В таком случае существует один единый делёжный круг. В раннем первобытном обществе он первоначально совпадает с родом, затем с локализованной частью рода. В раннем первобытном обществе с разрушенной родовой структурой дачеделёжный круг мог не совпадать с разделоделёжным и грани его являлись крайне неопределёнными.

      Но совершенно независимо от того, совпадал ли дачеделёжный круг с разделоделёжным или не совпадал, его и можно и следует рассматривать особо. Дачеделёжный круг в отличие от разделоделёжного выступал по отношению к каждому своему члену как потенциальный. Человек в принципе должен был делиться со всеми членами этого круга, но в действительности он не всегда это делал. И не делал он это тогда, когда ему не хватало продукта, чтобы давать одновременно всем членам круга.

      Мы говорим, что каждый член дачеделёжного круга был обязан делиться с другими его членами, это верно. Но необходимо уточнение. Человек был обязан делиться с другими только в том случае, если что-либо имел. И сами масштабы дележа зависели от объёма продукта, которым он располагал. Человек не мог раздать больше, чем имел.

      В том случае, когда человек имел очень ограниченное количество продукта, он давал доли его только ограниченному числу лиц из круга потенциальных получателей. Все остальные на этот раз ничего от него не получали. Они могли рассчитывать либо на себя, либо на других давателей. Характерным для дачедележа было противоречие между кругом потенциальных и кругом реальных получателей. Первый был сравнительно неизменным и не зависел от воли давателя. Состав его в значительной степени был предопределён. Даватель от рождения принадлежал к нему. Что же касается того, кто же именно в каждый данный момент реально получит, то это при ограниченном количестве продукта в определённой степени зависело от выбора давателя. Здесь имел место элемент неопределённости, элемент свободы.

      Наличие этого элемента отличает дачеделёж от разделодележа. Последний всегда носил в значительной мере предопределённый характер. Фиксирован был круг людей, внутри которого осуществлялся раздел. Это были либо все взрослые члены общины, либо все взрослые мужчины, либо участники охоты. Человек, осуществлявший раздел, не мог ни выйти за пределы этого круга, ни обойти ни одного из его членов.

      В значительной степени предопределёнными были и доли продукта, которые получали дольщики. Добыча либо делилась поровну, либо каждый получал строго определённые части животного. В частности строго регламентированным был раздел определённых видов животных у части австралийцев, эскимосов и бушменов (517. С. 756;  745. С. 163;  853. С. 49).

      Дачеделёж имел более свободный характер. Человек не мог не давать. И были люди, которым он обязательно в первую очередь должен был дать. Но были и такие люди, которым при ограниченном количестве продукта он мог дать, а мог и не дать. Здесь он в какой-то степени был волен выбирать. Был он в какой-то мере свободен и в определении размеров доли, даваемой им каждому конкретному лицу.

      Одно из условий обеспечения свободы принятия решения состояло в том, что потенциальные получатели, как правило, не должны были обращаться с просьбой к раздавателю, не должны были стремиться повлиять на его волю. На стадии безраздельного господства коммуналистических отношений просить пищу нередко считалось неприличным. Если человек пришел к чужому очагу, то должен был ждать приглашения, если, конечно, в обществе уже не существовало разборных отношений. Если последние еще были, то он мог есть, не спрашивая хозяев. Если кто-либо раздавал пищу, то человек должен был ждать, когда ему дадут долю. Если он доли не получал, то мог быть недоволен, мог ворчать, но не должен был просить. Были люди, которые всё же делали это. Они всегда получали пищу, но общество нередко осуждало подобное поведение. По мере вытеснения коммуналистических отношений иными просьбы дать пищу у части народов доклассового общества стали всё более частым явлением (335. С. 53-54;  799. С. 244-245). У другой части, наоборот, они стали совсем невозможными (505. С. 274).

      Степень свободы, с какой человек распоряжался продуктом в различных обществах, была различной. Она могла быть очень малой, могла быть сравнительно большой. Но она всегда была. И наличие этой свободы не осталось незамеченной исследователями. Именно относительную свободу они имеют в виду, когда указывают как на характерную черту дачедележа на его добровольность.

      О добровольном характере дачедележа как у бушменов, так и у других охотников и собирателей писал Р. Ли (576. С. 75). Дж. Стьюард в своей монографии об индейцах Большого бассейна и плато наряду со случаями, когда добыча отдельного охотника в обязательном порядке делилась поровну между всеми жителями деревни, отмечает и другие, когда делёж не имел принудительного характера. Охотник делился, хотя и не обязан был это делать, причём прежде всего или даже исключительно лишь с родственниками. Такой же характер имел у этих племен (пайуте, шошоны) и делёж продуктов собирательства (829. С. 115, 184, 190, 204, 231).

      Аналогичные данные существуют и об австралийцах. О племени юин, например, сообщают, что охотник у них совершенно не был обязан делиться своей добычей с кем-либо. Однако тут же мы узнаем, что он, если желал, давал часть добытого родственникам  и друзьям (517. С. 764).

      Неопределённость, которая возникала в обществе в результате такой свободы при каждой конкретной раздаче, с неизбежностью порождала напряженность и трения. Об этом достаточно убедительно свидетельствуют приведённые выше материалы Л. Маршалла о бушменах и Дж. Генри о пилага. При этом напряжённость в обществе приобретает тем более опасные формы, чем большей является свобода дачедележа. Чрезмерная свобода дачедележа угрожала самому существованию данных отношений и общества.

      К тому же нельзя забывать, что человек не только раздавал, но и дарил долю продукта, имевшуюся в его распоряжении. При этом, чем больше продукта он раздаривал, тем меньше его оставалось для раздачи между своими людьми. Всё это вместе взятое заставляло общество принимать меры, делавшие обеспечение определённого ряда лиц строго принудительным. В результате общество нередко от чрезмерной свободы дачедележа переходило к жёсткой регламентации. Примером могут послужить некоторые австралийские племена.

      Когда у племени курнаи человек убивал кенгуру, то каждый из сопровождавших его лиц получал строго определённую долю добычи. Здесь мы имеем дело с разделодележом. Затем охотник делился оставшейся у него частью животного с целым рядом лиц. Однако в отличие от подлинного дачедележа эта форма распределения является строго регламентированной. Заранее известно и то, какое именно лицо получит долю добычи, и то, какая часть животного составит эту долю (412. С. 261-264). Подобного рода регламентированный дачеделёж имел место и у других австралийских племён, в частности, у нгариго, волгал, нарранг-га (517. С. 759-760, 762, 764).

      В некоторых случаях человек, получивший в результате регламентированного дачедележа определённую долю, в свою очередь делился ещё с некоторыми лицами, причём такой делёж нередко также был регламентированным (412. С. 265-266).

      Своеобразные меры принимало общество в том случае, когда результатом чрезмерной свободы дачедележа было существенное уменьшение той доли продукта, которую человек раздает, за счёт той, которую он оставляет себе. В качестве примера можно привести гуаяков (Парагвай), у которых все делёжные отношения сводились к трудоделёжным и дачеделёжным. Ограничение свободы дачедележа, которое мы встречаем у них, заключалось в том, что ни сам охотник, ни его родители не имели права есть убитое им животное. Они могли употреблять в пищу только мясо, добытое другими охотниками. Вполне понятно, что это само по себе вынуждало каждого охотника полностью отдавать всё добытое им другим членам группы. Описанный запрет обеспечивал бесперебойное распределение добычи в форме дачедележа между членами группы (330. С. 167-169).

      И гуаяки не исключение. Запрет охотнику есть добытое им, обязательство отдавать это другим людям или  иные  сходные ограничения, существовал и у целого ряда народов: сирионо Боливии (514. С. 32-33), хуаненьо и луисеньо Калифорнии (557. С. 643, 688), пигмеев ака Центральноафриканской республики (850а. С. 298), эвенов (140а. С. 768), юкагиров (534. С. 124), папуасов тор (697. С. 65), ятмул и йимар (850а. С. 297, 301).

      Однако как строгая регламентация дачедележа, так и запрет охотникам употреблять в пищу мясо убитых ими животных встречается сравнительно не часто. Относительная свобода дачедележа была объективной необходимостью. Поэтому строгая регламентация и упомянутый выше запрет нередко исчезали и дачеделёж снова принимал в значительной степени добровольный характер. Во всяком случае у ряда народов запрет охотнику есть мясо убитого им зверя встречается как пережиточное явление. У эскимосов иглулик, например, этот запрет касался только первых животных, убитых юношей (746. С. 179).

      Общество, как правило, принуждало людей делиться добытым продуктом друг с другом иным путём. Оно, с одной стороны, порицало и осуждало тех, кто оставлял себе слишком много, и прославляло, окружало почётом тех, кто раздавал по возможности большую часть добытого и возможно большему числу людей. Именно потому, что дачеделёж, как правило, всегда имел в той или иной степени свободный, добровольный характер, человека, выступавшего в роли раздавателя, можно было как порицать за скупость, так и превозносить за щедрость. Понятия "скупость" и "щедрость" применимы только при характеристике дачедележа, но не разделодележа. В обществах, в которых дачеделёж получил развитие и стал основной формой распределения, щедрость считалась одним из самых важных человеческих качеств. Щедрость, как правило, приносила человеку всеобщее уважение, высокий социальный престиж. И желая прослыть щедрым, человек стремился не только добыть больше, но и раздать почти всё добытое. Нередко охотник при этом оставлял себе самую незначительную часть добычи, причём худшие куски.

      Выше уже были приведены материалы, свидетельствующие о высокой социальной ценности щедрости у бушменов. То же самое имело место у австралийцев. Согласно рассказу К. Лум-хольтца, австралийские охотники, чтобы прославиться, добровольно раздавали своим товарищам больше, чем нужно (601. С. 213). Как сообщает Э. Пальмер о целом ряде племен Квинсленда, охотник у них скорее останется с пустыми руками и будет притворяться, что он не голоден, чем подвергнет себя опасности быть обвинённым в жадности (700. С. 284). "Упор всегда делается на обязательство делиться всем, чем только можно, с родственниками, - пишет Ф. Каберри об австралийцах. - Жадность презирается, в то время как щедрость вызывает восхищенье и похвалу" (542. С. 33-34). На щедрость как на одно из ведущих качеств у аборигенов Австралии указывали Б. Спенсер и Ф. Гиллен (489. С. 37). Обвинение в скупости было у аборигенов очень серьёзным оскорблением (455. С. 18).

      "Щедрость, - пишет А.Р. Радклифф-Браун, - почитается туземцами Андаманских островов как одна из наивысших добродетелей и неограниченно практикуется большинством из них" (742. С. 43).

      Высоко ценят щедрость и одновременно сурово осуждают скупость эскимосы. Об этом говорят многочисленные материалы. У полярных эскимосов охотник ограничивался тем, что приносил добычу домой. Раздачей занималась его жена. И величайшей гордостью женщины было обойти другие дома, разнося мясо. И чем более щедро женщина раздавала, тем выше была репутация как её самой, так и её мужа. Один из жителей Туле женился на женщине из южной Гренландии, где старые обычаи держались менее прочно. Эта женщина всегда стремилась сохранить как можно больше для себя и дать как можно меньше соседям. В результате и она сама и её муж были, в конце-концов, настолько опозорены, что вынуждены были покинуть селение и уйти на север подальше от людей. Два года они прожили в изоляции, что является самой худшей бедой для полярного эскимоса (709. С. 155-160).

      Несколько иную, но тоже характерную историю рассказывает другой исследователь об эскимосах Северного Лабрадора. Когда муж одной из эскимосок узнал, что его жена прячет пищу и ест её тайком от других, то он замуровал её в снежной хижине, где она и погибла. Если бы она попыталась бы освободиться, то была бы убита (875. С. 187).

      Характерным для дачедележа является и то, что отдельные люди, входящие в круг потенциальных получателей, выступали по отношению к давателю как более близкие или, наоборот, менее близкие. Дачеделёж предполагает существование разных степеней близости к раздавателю. И степень близости к давателю имеет существенное значение. Чем ближе потенциальный получатель к давателю, тем больше вероятность, что он станет реальным получателем.

      Таким образом, хотя дачеделёжные отношения в целом являются круговыми, любой индивид, принадлежащий к определённому делёжному кругу, является центром, от которого отходят линии, причём различной длины, связывающие его с каждым другим членом этого круга. Круговые отношения при дачедележе дополняются линейными, канальными, которые неразрывно связаны с первыми, вероятно, в применении к даче-дележу можно говорить о круго-линейных отношениях.

      Линейные отношения, существующие как дополнение к круговым отношениям и проявление последних, существенно отличаются от линейных отношений, существующих самостоятельно, подобно отношениям дарообмена. Эти отношения в отличие от дарообменных имели, если можно  так выразиться, не двусторонний, а односторонний характер. Это были каналы с движением только в одну сторону. Движение по этим линиям шло только в одном направлении: от человека, являвшегося центром системы линий (А) к остальным людям. Конечно, каждый другой человек в принципе тоже был центром, и от него в свою очередь отходил целый веер линий, среди которых была и связывающая его с А. От А отходили линии, связывающие его с Б, В, Г и т.д., от Б, В, Г и т.д. отходили линии, связывающие их с А. Но линия, связывающая А с Б, и линия, связывающая Б с А, не совпадали, не были одной линией. Это были две линии, два канала движения продукта, идущие параллельно. И движение продукта от А к Б вовсе не было с необходимостью обусловлено его движением от Б к А как в случае дарообмена. А давал Б не потому, что ранее Б давал А, а потому, что оба они принадлежали к одному делёжному кругу.

      Иначе говоря, при дачедележе во всех случаях мы имеем дело с одной только дачей и никогда с отдачей. Человек всегда даёт и только даёт и никогда не отдаёт, никогда не возмещает полученного. Конечно, в определённых случаях взаимные дачи могут покрывать друг друга, но это не обязательное условие и вообще не условие существования и функционирования дачедележа. И если А по какой-либо причине перестает давать Б, то это не снимает с Б обязанности давать А. И Б давал А даже в том случае, когда последний А ничего не давал ему. Это наглядно можно видеть на примере пилага.

      На принципиальную безвозмездность, точнее даже, безответность дачеделёжных и вообще делёжных отношений, на качественное их отличий  от отношений обмена указывают многие исследователи. Как подчеркивает в своей обобщающей статье "Эгалитарные общества" Дж. Вудберн, при дележе вовсе не давание человеком продукта другим людям обеспечивает ему право на получение продукта от них. Некоторые люди, которые являются регулярными получателями, сами ничего не дают (919. С. 441-442). "Наиболее важная функция дележа, - пишет Дж. Петерсон в монографии об агта (аэта),-заключается в том, что люди, которые не способны себя прокормить, обеспечиваются всем необходимым" (710. С. 39). Но если в отношениях между А и Б совершенно не обязательно должна была существовать взаимность, то тем более не требовалось эквивалентности между тем, что А получал от Б, и тем, что он сам давал Б. Во всём этом нагляднейшим образом проявлялся круговой характер дачеделёжных отношений.

      Однако в существовании линий таилась возможность превращения дачеделёжных отношений в качественно отличные от них подлинные линейные отношения. И эта возможность в дальнейшем развитии не замедлила превратиться в действительность.

      Адекватной формой выражения и закрепления разборных и разделоделёжных связей, имевших исключительно лишь круговой характер, были родовые отношения. Наиболее адекватной формой для выражения и закрепления дачеделёжных связей были отношения линейно-степенного родства. Как известно, характерной особенностью последних было то, что отсчёт родства вёлся от определённого лица - "эго" и все родственники располагались по степени удалённости от него (см. 179. С. 16-22, 25). И поэтому во всех обществах, в которых дачеделёжные отношения стали господствующими, но которые) во-первых, не смогли подняться на более высокую ступень развития, во-вторых, оказались в сфере влияния более развитых обществ, наблюдается исчезновение родовой организации и победа линейно-степенных отношений. Мы имеем в виду многие из обществ с так называемой аморфной территориальной общиной.

      Однако, как явствует из приведённого выше материала, хотя степень родственной близости очень часто была одновременно и степенью дачеделёжной близости, их совпадение имело место далеко не всегда. Важным фактором было поселение. С отдалённым родственником, жившим рядом, в одном лагере, делились чаще, чем с близким родственником, принадлежавшим к другой группе. Другим важным фактором была объективная нужда в пище. Как говорят материалы об эскимосах, человек давал пищу прежде всего тому, кто больше всего нуждался в ней. Более обеспеченные получали во вторую очередь и нередко чисто символическую долю.

      В качестве отдельных пережитков дачеделёжные отношения долгое время продолжали сохраняться и после того, как возникло классовое общество. Их можно обнаружить во многих крестьянских общинах.

      У крестьян долины Оахака (Мексика) вплоть до настоящих дней сохраняется обычай делиться пищей с соседями. Он проявляется в разных формах. Во время обеда блюдо с готовой пищей нередко посылается семье, с которой поддерживаются дружеские отношения. Во время еды в поле приглашаются разделить трапезу люди, работающие на соседнем участке (280. С. 232). В населённой крестьянами майя деревне Сан-Антонио (Белиз) человек, наловивший много рыбы, часть её раздавал родственникам и друзьям. Также обстояло дело и с некоторыми другими пищевыми продуктами (459. С. 76).

      А. Сержпутовский сообщает, что у белорусов Полесья вплоть до начала XX в. строго соблюдался обычай делиться пищевыми продуктами с ближайшими соседями и вообще односельчанами. Он носил название бонды. Когда крестьянин убивал кабана, то обычай требовал дать соседям по куску мяса или сала - бонду. То же самое имело место, когда он колол овцу или свинью. Необходимо было делиться с соседями рыбой, пойманной в большом количестве, а также убитым зверем. При вырезке сотов меда бонду давали всем тем, кто был поблизости. Сюда же относится обычай давать плоды с садовых деревьев, овощи из огорода, хлеб из свежей пшеницы или ржи. Существовало поверье, что тот, кто не дает, сам не будет иметь (188. С. 151-152).  Здесь мы имеем дело с подлинным дачедележом.

      2. Первобытный коммунизм (коммунализм)

      Теперь, когда мы в какой-то мере разобрались с дачедележом, можно подвести некоторые итоги всему сказанному об эволюции коммуналистических отношений.

      Первый этап характеризуется господством безраздельной коммуналистической собственности на землю, природные ресурсы, вещи общего пользования и разборно-коммуналистическрй собственности на пищу и вещи индивидуального пользования. Суть разборно-коммуналистических отношений состояла в том, что пища и вещи находились не только в собственности, но и в распоряжении коллектива.  Члены коллектива взятые в отдельности, не распоряжались ни пищей, ни вещами;  они их только потребляли, только пользовались ими. Все необходимые для существования членов коллектива продукты труда распределялись между ними пропорционально  их потребностям, т.е. коммуналистически.

      На следующем этапе эволюции коммуналистических отношений земля, природные ресурсы, вещи общего пользования продолжали находиться в коммуналистической собственности. Изменения произошли с пищей и вещами индивидуального пользования. Продолжая оставаться собственностью коллектива, они перешли в распоряжение отдельных его членов. Разборно-коммуналистическая собственность сменилась делёжно-коммуналистической. В свою очередь в эволюции делёжно-коммуналистических отношений можно выделить два основных периода. Для первого из них характерно широкое развитие разделоделёжных отношений. Трудоделёжные и дачеделёжные отношения существуют в основном как дополнение к ним. Уже на этой стадии возникает различие между долей продукта, поступившей в распоряжение человека (распорядительной долей), и долей продукта, которую человек сам физически потреблял (потребительной долей). Однако на этой стадии развития не наблюдалось слишком большого неравенства в распределении не только потребительных, но и распорядительных долей.

      Положение изменилось с переходом к следующему этапу, на котором трудоделёжные и дачеделёжные отношения приобрели значительно более важное, чем раньше, значение, а разделоделёжные в большой степени утратили первоначальный коммуналистический характер. Первичное распределение во многих случаях приобрело форму труродележа как индивидуального, так и группового. В процессе первоначального распределения доли стали существенно отличаться друг от друга. Возникло значительное неравенство в первоначальном распределении долей продукта между отдельными лицами.

      Выше мы уже говорили, по каким причинам общество было заинтересовано в существовании и фиксации этого неравенства. Нужно было заинтересовать человека в том, чтобы он как можно  больше производил продукта. Эта заинтересованность находила выражение в том престиже, которым пользовался человек, раздававший больше продукта, чем другие. Чтобы человек, который больше других производил продукта, мог больше других раздавать его, нужно было, чтобы весь продукт, который он произвел, поступил в его распоряжение.

      Однако самое важное заключалось в том, что человек являлся только распорядителем, но не собственником продукта. Собственником был коллектив. Человек не мог сохранить продукт для своего потребления. Он должен  был его раздать, оставив себе небольшую часть.

      Общество, которое на этой стадии было объективно заинтересовано в том, чтобы каждый индивид получал свою первичную долю по труду, было одновременно по-прежнему не в меньшей степени заинтересовано в том, чтобы распределение продуктов в конечном счёте было коммуналистическим, чтобы каждый его член получал долю, соответствующую не его трудовому вкладу, а его потребностям. Иными словами, общество, как и прежде, было объективно заинтересовано в том, чтобы собственность оставалась коллективной, общественной. Именно наличие разрыва между неравенством в распределении распорядительных долей и равенством в распределении потребительных долей и давало возможность отдельным членам коллектива проявлять щедрость по отношению к другим его членам.

      В некоторых, изученных этнографами обществах, наблюдалось даже полное  вытеснение раэделоделёжных отношений трудоделёжными и дачеделёжными. Однако, скорее всего, это позднее явление, связанное с тем, что данные общества застыли на стадии делёжных отношений, оказались неспособными подняться на следующую, более высокую ступень. Возможно здесь сказалось и влияние окружающих более развитых обществ. При нормальном развитии и на втором этапе эволюции делёжных отношений наряду с трудноделёжными и дачеделёжными продолжали существовать и разделоделёжные, причём разделоделёж частично сохранял и непосредственно коммуналистический характер.

      В первобытных обществах, в которых получили развитие трудоделёжные и дачеделёжные отношения, значительная часть продукта поступала в распоряжение индивида, минуя распоряжение коллектива. Что же касается обществ, в которых существовали одни лишь трудоделёжные и дачеделёжные отношения, то в них весь продукт поступал сразу в непосредственное распоряжение индивидов.

      ринимая индивидуальное распоряжение продуктом за собственность на него, некоторые западные авторы пришли к выводу, что в таких обществах вообще отсутствует общественная, коллективная собственность на продукты труда, включая пищу. Однако факты столь красноречиво свидетельствовали об общественном характере собственности, по крайней мере, на пищу, что ни один из авторов не мог эту точку зрения провести до конца последовательно.

      В качестве примера можно привести работу И. Шаперы о кхойсанских народах Южной Африки. Говоря о бушменах, автор подчёркивает, что "пища, животная и растительная, и вода являются частной собственностью и принадлежат человеку, который добыл их". Но буквально тут же он добавляет, что "от каждого, кто имеет пищу, однако, ожидают, что он даст тому, кто её не имеет". "В результате, - пишет он, - практически вся добытая пища поровну распределяется по всему лагерю". Окончательный вывод, к которому приходит И. Шапера, заключается в том, что хотя экономическая жизнь группы бушменов "реально основывается на понятии частной собственности", но практически она "приближается к разновидности коммунизма" (787. С. 147-148).

      То же самое, почти слово в слово пишет А.Р. Рэдклиф-Браун в своей монографии о туземцах Андаманских островов. Он тоже начинает с решительного утверждения, что "вся пища есть частная собственность и принадлежит мужчине или женщине, которые добыли её". Однако он тут же добавляет, что "от каждого, кто имеет пищу, ожидают, что он даст тому, у кого её нет". И "результатом этого обычая является то, что практически вся добываемая пища поровну распределяется по лагерю" (742. С. 43). И основной вывод полностью совпадает с тем, к которому пришел И. Шапера. Хотя экономическая жизнь андаманского селения  основывается на понятии частной собственности, в действительности она приближается к коммунизму (С. 41).

      То же противоречие пронизывает работы Р. Ли о бушменах. "Пища, - утверждает автор в одном месте, - есть собственность мужчины или женщины, которые добыли её, однако, - тут же он добавляет, - почему-то каждый член лагеря участвует в вечерней трапезе даже в дни, когда только некоторые из его членов участвовали в добывании пищи" (578. С. 348). И Р. Ли рисует в работе детальную картину распределения всего добытого членами группы внутри лагеря, в результате которого каждый получает справедливую долю (С. 342-343, 348 349). Общий вывод, к которому он приходит, состоит в том, что общество бушменов есть коммунистическое, в котором действует принципы от каждого  по способностям, каждому по потребностям (576. С. 74). В последних своих работах Р. Ли прямо характеризует первобытное общество как первобытно-коммунистическое или коммуналистическое (581).

      Дж. Доулинг в своей работе "Индивидуальная собственность и делёж добычи в охотничьих обществах"  не сомневается, что во всех этих социально-исторических организмах вся пища находится в индивидуальной собственности. И вполне понятно, что все существующие в этих обществах способы определения добытчика зверя он трактует как методы установления собственника добычи. Но в связи с этим перед ним встаёт вопрос, почему же законные, признанные обществом собственники добычи не оставляют её себе, не пользуются ею по своему усмотрению, а в обязательном порядке раздают товарищам по охоте или селению. И никакого сколько-нибудь вразумительного ответа на этот вопрос автор так и не смог найти (368. С. 86).

      На основании всех этих фактов многие исследователи отказались говорить о существовании не только частной, но и даже личной собственности, по крайней мере, на пищу у охотников и собирателей. Так, например, Ч.Г. Селигмен и Б.З. Селигмен в своей монографии о веддах Шри Ланка (Цейлона), описывая те же самые явления, что и И. Шапера, А.Р. Рэдклифф-Браун, Р. Ли, заявляют, что им не кажется, что пища у этого народа была индивидуальной собственностью (801. С. 86). Другие этнографы прямо утверждают, что в изученных ими доклассовых обществах пища или, по крайней мере, охотничья и рыболовная добыча являлась общей собственностью (460а. С. 117,  385. С. 31,  556. С. 301;  229. С. 35;  517. С. 764;  535. С. 124;  103. С. 191;  879. С. 409;  92. С. 82; 805. С. 195;  230. С. 40;  482. С. 97;  743. С. 613;  299. С. 96;  709. С. 152;  728а. С. 49;  473а. С. 536 и др.).

      И они правы. Пища у значительной части этих народов находится только в индивидуальном распоряжении, но не в индивидуальной собственности. У всех у них она полностью или частично является коллективной собственностью. И делёж является нагляднейшим проявлением коллективистического характера собственности на пищу.

      "У нас, - писала Р. Бунцел, - противопоставляя капиталистическое и первобытное общества, - пищевые запасы есть движимое имущество, над которым мы имеем абсолютное право собственности. Однако большинство примитивных народов имеет тенденцию рассматривать пищу как часть природы, на которой они могут проявлять лишь ограниченный контроль" (317. С. 345). Как указывает она, такое отношение к пище существует не только у низших (т.е. раннепервобытных) охотников и собирателей, но и у народов, достигших более высоких ступеней развития. Так, индейцы дакота чувствуют, что пища в действительности не может быть собственностью. И это находит выражение в их языке, в котором притяжательное местоимение не может быть отнесено к пище (С. 346).

      Вещи, которыми делятся, всегда являются общей собственностью тех лиц, которые ими друг с другом делятся. Это верно по отношению не только к пище, но и любым предметам. Общественной собственностью, лишь находящейся в индивидуальном распоряжении, являются на данной стадии развития все вообще вещи личного пользования.

      В отличие от пищи вещи, как правило, не подлежали разделодележу. Они были прежде всего объектами трудодележа. Любая вещь поступала первоначально в распоряжение того человека, который её изготовил. Исключением было, когда один человек изготовлял вещь специально для другого. Вещь тогда сразу же поступала в распоряжение того, для кого была изготовлена.

      О том, что и в случае с вещами, а не только пищей мы имеем дело не с личной собственностью, а личным распоряжением общественной собственностью, говорит дачеделёж. Люди на той стадии развития делились вещами друг с другом.

      "Они, - писали, например, об австралийцах племени арунта (аранда) Б. Спенсер и Ф. Гиллен, - всегда были привычны отдавать долю пищи или всего того, чем могли обладать, своим товарищам" (818. С. 37). Если один член коллектива просил у другого какую-либо вещь, последний не мог ему в этом отказать. В результате этого внутри первобытного коллектива происходила быстрая циркуляция вещей. Они постоянно переходили из рук в руки. Л. Шарп в своей статье, посвящённой австралийскому племени йир-йоронт, особо указывает на ту свободу, с которой вещи переходили из рук одного аборигена в руки другого. Переход этот осуществлялся как с согласия прежнего распорядителя вещи, так и без согласия (804. С. 38).

      И тот факт, что вещи у аборигенов Австралии находились не в личной, а общественной собственности, достаточно чётко осознавался рядом исследователей. "Внутри рода нет личной собственности, - писал Дж. Теплин, - все орудия, оружие и т.д. принадлежат всем членам рода коллективно, каждый рассматривает их как собственность его рода ... Если у него есть какое-либо оружие, или сеть, или лодка, которые в известном смысле являются его собственными, он знает, что его собственность на эти предметы подчинена верховным правам его рода" (847. С. 11).

      Е. Томас, детально знакомая с жизнью бушменов, сообщает, что имеющиеся у них вещи постоянно циркулируют между членами группы. Стоит только кому-нибудь что-либо попросить, как человек немедленно отдаёт. "Их культура требует, чтобы они делились друг с другом, и никогда не бывает, чтобы бушмен отказывался поделиться вещью, пищей или водой с другим членом его группы"(853. С. 21).

      В своей уже неоднократно упоминавшейся монографии об андаманцах А.Р. Рэдклифф-Браун утверждает, что у них всё движимое имущество находится в индивидуальной собственности. Однако он  тут же отмечает наличие у них обычаев, которые имеют своим результатом приближение имущественных отношений к коммунизму. Как отмечает он, андаманцы постоянно обмениваются вещами друг с другом. "Отказ в просьбе другого, - пишет он, - рассматривается как нарушение хороших манер. В результате если к человеку обращаются с просьбой дать что-либо, то он немедленно откликается" (742. С. 42).

      Диалектику соотношения общественной собственности на продукты труда и индивидуального распоряжения ими не смог понять Р. Карстен. Отсюда явное противоречие в его характеристике имущественных отношений у чороти. С одной стороны, он утверждает, что всё добытое или созданное индейцем является его исключительной собственностью, частной собственностью (548. С. 94). С другой, он же неоднократно повторяет, что собственность у чороти практически в большой степени является общей для всех, что продукты труда у них практически принадлежат всем (С. 45, 93).

      Все вещи у кубео делились на две категории. Большие каноэ, большие сосуды, печь, в которой готовился хлеб из маниока, пресс для сахарного тростника, скамейки для гостей, которые изготовлялись главарём и его женой, были общественной собственностью. Что же касается горшков, небольших каноэ, орудий охоты и рыболовства, то они рассматриваются исследователем как собственность отдельных индейцев. Но одновременно мы узнаём, что люди совершенно свободно делились ими друг с другом. Мужчины брали друг у друга эти вещи как с разрешения, так и без разрешения. Циркуляция вещей среди людей была тем более свободной, чем ближе были узы, их связывающие (449. С. 785;  450. С. 75).

      У индейцев дакота каждый имел право попросить что-либо у другого и отказа в такой просьбе не могло быть (317. С. 346).

      Всё это вместе взятое не оставляет сомнения в коммунистическом (коммуналистическом) характере первобытных производственных отношений и на той стадии их развития, когда господствующей или даже единственной формой распределения стал делёж. И на этой стадии человеческий коллектив продолжал оставаться первобытной коммуной. Стадия первобытной коммуны или ранней первобытной общины, включающая два этапа, один из которых связан с разбором, а второй - с дележом, была первой фазой эволюции первобытнообщинной формации. Развитие делёжно-коммуналистических отношений вообще, дачеделёжных в особенности подготовило условия для появления отношений распределения по труду, а тем самым и  для перехода ко второй фазе эволюции первобытнообщинной формации - фазе поздней первобытной общины.

      3. Собственность на землю

      Но прежде чем обратиться к процессу превращения ранне-первобытной общины в позднепервобытную , стоит, пожалуй, несколько задержаться на вопросе, который до сих пор рассматривался лишь в самом общем плане. Речь идёт о характере собственности на землю, а тем самым и на природные ресурсы в раннепервобытной общине. До сих пор мы ограничивались утверждением, что она была коммуналистической. Необходимостью является конкретизация этого положения.

      В буквальном смысле положение о том, что земля является коммуналистической собственностью означает, что она представляет собой собственность определённого социально-исторического организма, т.е. конкретной раннепервобытной общины. Однако в отношении некоторых народов, находившихся на этой стадии, исследователи утверждают, что у них вообще отсутствовала какая-либо собственность на землю. Так, например, К. Биркет-Смит указывал, что у эскимосов карибу ни индивиды, ни община не могли претендовать на какую-либо определённую территорию (287. С. 260-261). Об отсутствии и индивидуальной и групповой собственности на землю у батеков Малакки пишет К. Эндикотт (392. С. 113). Дж. Николайсен категорически утверждает, что понятие собственности на землю было совершенно чуждо пунан Саравака (о. Калимантан) и многим, если не всем, аэта о. Лусон (686а. С. 426-427).

      Но это отсутствие собственности на землю реально означало, что каждый член общины мог пользоваться всеми природными ресурсами, которые были физически доступны ему, без каких-либо социальных ограничений. Чтобы понять отношение такого состояния и коммуналистической собственности, нужно выявить, в чём именно выражалась последняя. Собственность раннепервобытной общины на землю проявлялась в том, что все её члены без исключения могли пользоваться природными ресурсами территории, которой она владела. Нетрудно заметить, что в главном и основном отсутствие собственности на землю и коммуналистическая собственность на неё совпадают. Отличие заключается лишь в том, что в случае с коммуналистической собственностью человек мог свободно пользоваться не всеми физически доступными природными ресурсами, а лишь теми, что находились на территории, принадлежащей его общине. В первом случае существовало только физическое ограничение доступа к природным ресурсам, во втором - и социальное.

      Это социальное ограничение имело не только негативную, но и позитивную сторону. Последняя состояла в том, что не все вообще люди, а только члены данной общины имели свободный доступ к природным ресурсам данной территории. Члены других общин такого доступа не имели. Это отнюдь не значит, что природные ресурсы определённой территории всегда были исключительным достоянием членов только одной общины. Как свидетельствуют данные этнографии, члены одной общины могли охотиться и заниматься собирательством на территории другой общины. Однако это предполагало согласие, пусть молчаливое, членов общины-хозяйки.

      У большинства народов, находившихся на рассматриваемой стадии, земля была собственностью общины. Так, например, обстояло дело у андаманцев (742. С. 26, 29). Как уже указывалось, у бушменов кунг группа была текуча по своему составу. Однако в каждой из них было более или менее постоянное ядро. Именно члены итого ядра и считались собственниками определённой территории. Однако свободный доступ к природным ресурсам имели все без исключения члены группы, в том числе и те, кто только недавно к ней присоединились. В этом смысле вся группа в целом была собственником данного участка земли (617. С. 184-187;  579. С. 333-337).

      У австралийских племён, у которых существовала родовая община, собственником земли считался род (21. С. 27-30). Но вполне понятно, что правом пользоваться природными ресурсами имели все члены общины независимо от их родовой принадлежности. И в этом смысле собственность на землю была не столько родовой, сколько общинной.

      Некоторые исследователи утверждают, что у части охотников и собирателей существовала семейная или индивидуальная собственность на землю (см. 489. С. 330-339). Немало сообщений подобного рода относится к аборигенам Австралии (см. 362а; 76. С. 67-71). Если остановиться только на последних, то не может не броситься в глаза, что подавляющее большинство их содержится в работах ранних авторов, которые не были этнографами. Кроме того, эти сообщения крайне противоречивы. Одновременно утверждается, что индивиды владели участками земли, и что эти участки земли совместно использовались всеми членами общины (см. 76. С. 70).

      Более поздние авторы в большинстве своём говорят об общинной собственности на землю у австралийцев, не упоминая об индивидуальной или семейной (738. С. 46,  236. С. 53-54). Р.М. и К.X. Берндты в своей обобщающей работе "Мир первых австралийцев" (21) даже категорически заявляют, что "земля, от которой всецело зависят аборигены, не бывает личной собственностью. Нет частной собственности как таковой, нет индивидуальных участков  для сбора ямса или личных деревьев и т.д. Земля принадлежит локальной группе, клану или даже племени" (С. 102).

      В.Р. Кабо допускает существование у отдельных австралийских племен индивидуальной или семейной собственности на землю, но при этом подчеркивает, что над ней возвышалась собственность общины в целом (76. С. 69, 71). Представляется, что в самом крайнем случае можно говорить лишь об индивидуальном пользовании участком земли, принадлежащем общине.

      Если покинуть пределы Австралии, то у некоторых групп охотников и собирателей можно обнаружить закреплённые за семьями и передающиеся по наследству охотничьи участки. Так обстояло, например, дело у части северных алконгинов: монтанье, наскапи, кри (344; 817). Но как показали исследования Э. Ликок, это представляет собой позднее явление, связанное с европейской колонизацией и пушной торговлей (571, 572).

      У кадаров Кералы (Индостан) лес вокруг деревни был разделён между её жителями. Человек имел исключительное право на сбор растительных продуктов на выделенном ему участке (530а. С. 36). По утверждению некоторых исследователей индивидуальные или семейные охотничьи и собирательские участки существовали у ряда других охотников и собирателей Индии (246а. С. 29).

      Для правильного понимания этого явления необходимо принять во внимание, что как кадары, так и другие охотники и собиратели Индии (бирхоры, малапантарам, ченчу, наяди, наяка и др.) веками находились в тесной экономической связи с соседями-земледельцами. Они постоянно поставляли им мёд, воск, мясо обезьян и оленей, дикорастущие плоды, веревки, корзины, получая в обмен железные орудия, наконечники стрел, ткани, рис. И без этого обмена они уже не могли  обходиться. Постоянный приток продуктов земледелия и ремесла стал для них необходимым условием существования. По существу они во многом были уже интегрированы в индийское классовое общество в качестве своеобразных специализированных групп подобных ряду профессиональных каст Индии. А некоторые из них, например, наяди Кералы, переселившись из джунглей в многокастовые деревни, превратились в подлинную касту (424с. С. 79-81;  384а. С. 11-17;  422а; 663; 284а).

      Сходными в ряде аспектов были отношения между агта (аэта) и земледельцами на о. Лусон (710). Такие охотники и собиратели Африки, как бамботе Заира, а также пигмеи, в частности мбути и батва, также в течение веков находились в тесных экономических и иных связях с земледельческим населением, но находившимся на стадии не классового, как в случае с Индией, а предклассового общества. В результате мбути и батва даже утратили собственные языки и усвоили языки своих земледельческих соседей - банту.

      Как сообщают исследователи, мбути половину своей охотничьей добычи отдают банту, получая взамен металлические орудия, ткани и главное - продукты сельского хозяйства - маниок, бананы, рис, сладкий картофель. Эти продукты составляли более половины весового состава их пищи. С этим связана сравнительно незначительная роль в их жизни собирательства. Мбути больше предпочитали охотиться и обменивать мясо на земледельские  продукты, чем заниматься сбором даров природы (527а. С. 135-138;  846в. С. 201;  847а. С. 228-232).

      Однако влияние экономического обмена с банту на социально-экономические отношения мбути было менее значительным, чем у охотников и собирателей Индии. У мбути земля находилась в безраздельном владении общины. Ничего похожего на семейные участки у них не существовало (527а. С. 171).

      В целом есть все основания полагать, что на стадии ранней первобытной общины собственность на землю и природные ресурсы носила коммунистический (коммуналистический) характер.

      4. О критике и критиках первобытного коммунизма

      Все приведённые выше данные убедительно свидетельствуют о существовании на первой фазе  развития первобытного общества коммунистических (коммуналистических) отношений. Но тем не менее существуют исследователи, которые выступают против концепции первобытного коммунизма. И важно ознакомиться с их доводами. Как обосновывают они свои взгляды, на что ссылаются, какие факты приводят?

      Один довод был уже рассмотрен: коммунизм предполагает отсутствие индивидуальной собственности, а таковая существует даже у бушменов и андаманцев, не говоря уже о более развитых народов. Как было показано выше, и у бушменов и у андаманцев существовала не индивидуальная, а тем более частная собственность, а индивидуальное распоряжение объектами, находящимися в общинной собственности. И это выступает настолько явно, что И. Шапера и А.Р. Рэдклифф-Браун, начав с утверждения о существовании у этих народов частной собственности, кончают заявлением, что их экономическая жизнь в действительности приближается к разновидности коммунизма.

      Своеобразную эволюцию претерпели взгляды на первобытную экономику у Б. Малиновского. В монографии "Семья у австралийских аборигенов" (1913 г.) исследователь безусловно признавал существование у них коммунизма, хотя и подчеркивал, что распространяется он лишь на пищу, точнее даже, на охотничью добычу  (604. С. 283-286). В более поздней работе "Аргонавты Западного Тихого океана" (1922 г.) Б. Малиновский характеризует концепцию "первобытного коммунизма дикарей" как явно ошибочную, как недоразумение (608. С.97, 167). В этой книге в отличие от первой он исходит из данных об экономике меланезийцев о-вов Тробриан. И в отношении тробрианцев он был совершенно прав: никакого коммунизма у них не существовало. Но это ни в малейшей степени не опровергает концепции первобытного коммунизма.

      Как уже указывалось, в развитии общества, которое принято называть первобытным, примитивным, догосударственным и т.п., можно выделить стадию собственно первобытного общества и стадию перехода от собственно первобытного общества к классовому, которую можно было бы назвать стадией предклассового общества. В свою очередь в эволюции собственно первобытного общества можно выделить два этапа: фазу ранней первобытной общины (раннепервобытного общества) и фазу поздней первобытной общины (позднепервобытного общества). Первобытный коммунизм был характерен только для первой из этих фаз. Раннепервобытная община была коммуной.  На этой стадии все средства производства и предметы потребления были собственностью общины, что, начиная с определённого времени, сочеталось с тем обстоятельством, что многие из них находились в распоряжении отдельных индивидов. Все продукты труда распределялись между членами общины в соответствии с их потребностями.

      Переход к фазе позднепервобытной общины был ознаменован появлением, наряду с распределением по потребностям, распределения по труду, а также индивидуальной собственности и определённого имущественного неравенства. Однако на этой стадии сохранялся равный доступ всех членов общины к средствам производства.

      Стадия предклассового общества характеризуется началом формирования частной собственности и основанных на ней различных видов видов эксплуатации человека человеком. Тробрианское общество, детально изученное Б. Малиновским, как раз относилось к предклассовой стадии.

      Разделоделёж, дачеделёж, а иногда разбор продолжали существовать и в фазе позднепервобытного общества и даже  на стадии предклассового общества. На этом основании некоторые исследователи говорили о существовании первобытного коммунизма в отдельных позднепервобытных и даже предклассовых обществах. Возражая им, другие учёные приводили данные, свидетельствующие о наличии в этих обществах подлиннной индивидуальной или даже частной собственности. Они считали, что тем самым опровергают концепцию первобытного коммунизма. Так, например, поступал Р. Лоуи в своём "Примитивном обществе" (598. С. 205-210).

      У него мы обнаруживаем и ещё один подход к проблеме первобытного коммунизма. Он создал для себя представление о том, каким должен быть этот коммунизм. В частности, он, по его убеждению, должен исключать какие бы то ни было  личные права на вещи, какие бы то ни было личные мотивы деятельности (С. 206, 209). Сопоставляя реальные общества с созданным им идеалом, Р. Лоуи отказывает им в праве именоваться коммунистическими на том основании, что они не полностью согласуются с ним.

      И всё-таки в конце концов он вынужден признать, что по крайней мере общества некоторых "примитивных" народов являются коммунистическими. В частности, это относится к народам Арктики. Он даже говорит об "арктическом коммунизме" и указывает как на одну из его черт на "альтруистический делёж пищевых запасов" (С. 210).

      Решительным противником концепции первобытного коммунизма был Г. Кунов. Первобытный коммунизм, в его представлении, это такой строй, при котором "всё принадлежит всем", в частности земля является "собственностью всех" (92. С. 4). Но подобного рода общественные нормы никогда не существовали. Земля на ранних стадиях развития принадлежала "не всем без различия, а определённым маленьким кочующим ордам" (С. 5). И вообще, когда сообщается о совместной собственности, то это всегда собственность не всех, а определённых групп людей (С. 4).

      Положение о том, что земля принадлежала отдельным общинам, в основном верно, хотя, как мы уже видели, существовали и исключения. Но оно ни в малейшей степени не опровергает концепции первобытного коммунизма. Коммунизм предполагает не всеобщую собственность, а общественную собственность, собственность общества. Первобытная община была обществом. Поэтому общинная собственность была собственностью общества.

      Это настолько очевидно, что в дальнейшем изложении Г. Кунов снимает это своё возражение. Он выдвигает уже иное понимание первобытного коммунизма: все члены общины сообща владеют всеми имеющимися налицо предметами, - и пытается доказать, что у австралийцев, например, ничего такого не было. Земля, конечно, принадлежала общине в целом, но всё, что добывает индивид собственными усилиями, является его собственностью. (С. 64).

      Конечно, Г. Кунов не может обойти тот факт, что члены общины делились своей добычей друг с другом. И вот что он пишет по этому поводу: "Правда, у австралийцев мы находим род потребительского коммунизма. Счастливый охотник должен отдать орде часть своей добычи;  и в этом случае  не все члены орды без различия имеют равное право на мясо и рыбу, а только определённый круг родственников. К тому же этот потребительский коммунизм возникает не из  так называемого первобытного "духа общественности" или "чувства солидарности" и т.д., вообще не из какого-либо этического принципа, а под давлением нужды: это фактически коммунизм нищеты (Notstandskommunismus) (С. 64). Всё верно: первобытный коммунизм возник вовсе не из этических принципов. Но одно несомненно: он возник и существовал,

      Самая последняя по времени попытка поставить под сомнение концепцию первобытного коммунизма была предпринята Э. Сервисом. Его позиция крайне противоречива. Он безусловно признаёт, что социальная экономика "примитивных" народов является полной противоположностью капиталистической, в силу чего её иногда характеризуют как коммунизм или первобытный коммунизм. Как отмечает он, слово "коммунизм" имеет несколько значений, но все они включают идею общественной, коммунальной или государственной собственности, по крайней мере, на важнейшие ресурсы и средства производства (803. С. 22).

      Бесспорно, что естественные ресурсы, используемые общиной охотников и собирателей, находятся в коллективной или коммунистической собственности. Что же касается вещей, то они - в руках отдельных людей. Поэтому в каком-то смысле можно сказать, что они были в "собственности" (это слово поставлено в кавычки Э. Сервисом) индивидов. Но это обладание вещами носило крайне своеобразный характер. Существовало мощнейшее обязательство делиться всеми продуктами труда. В силу его самые различные люди имели право на  долю всего того, чем обладал данный индивид. В результате  каждый обладатель не имел права распоряжаться вещами по своему усмотрению. Тем более нет смысла говорить о существовании в примитивной общине частной собственности, которая предполагает, что одни люди что-то имеют, а другие - лишены этого (С. 23-24).

      Но, убедительно показав, что в ранней общине охотников и собирателей существовал коммунизм, Э. Сервис открещивается от признания рассматриваемого общества коммунистическим. "Если, - пишет он, - не существует истинной частной собственности в сколько-нибудь пригодном смысле в примитивных общинах, то являются ли они коммунистическими? Если подойти к вопросу поверхностно, то ответ будет утвердительным. Рассмотрение его по существу влечёт за собой отрицательный ответ. Если коммунизм означает просто отсутствие частной собственности на природные ресурсы и средства производства, то безусловно общины охотников и собирателей являются коммунистическими. Но это в лучшем случае поверхностное, если не ведущее к заблуждению заявление. Община охотников и собирателей базируется на родстве: она является фамилистической (familistic). Но разве семьи (фамилии), особенно домашние семьи в любом обществе, включая "капиталистическую Америку" и "коммунистическую Россию", не являются  в равной степени коммунистическими? Если мы будем сравнивать сопоставимое, то обнаружим, что примитивная община охотников и собирателей из 30-60 человек несомненно превышает по размерам семью в урбанизированной Америке, но она всё же семья и она же всё-таки очень небольшое общество. И неудивительно, что её члены действуют фамилистически как в экономических, так и других делах" (С. 24-25).

      Далее следует длинная цепь рассуждений, суть которых коротко сводится к следующему. В наше время коммунизм рассматривается как альтернатива капитализму. Говоря и о капитализме, и о коммунизме, имеют в виду большие индустриальные государства. Поэтому собственность принадлежит не кучке родственников, а либо миллионам граждан государства, либо самому государству. Средствами производства, которые находятся в собственности, являются не каменные ножи, а фабрики, рудники и т.п. Говоря и о капитализме, и о коммунизме, мы имеем в виду не семьи, а большие сложные государства, базирующиеся не на родственных, а на безличностных связях. И если употреблять слово "коммунизм" в этом смысле, то общину охотников и собирателей нельзя назвать коммунистической. Экономику этой общины лучше всего можно было бы охарактеризовать как фамилистическую. И ни одно современное общество, каким бы коммунистическим оно ни было, не является фамилистическим в целом (С. 25-26).

      Э. Сервис совершенно прав, когда говорит о качественном отличии первобытных общин от тех современных обществ, которые принято называть коммунистическими. Но это ни в коем случае не ставит под сомнение концепцию первобытного коммунизма - именно первобытного, а не какого-либо иного коммунизма. По  существу Э. Сервис признает эту концепцию, отказываясь лишь от использования слова "коммунизм" в применении к первобытности. Учёный прав, указывая на определённое сходство отношений в первобытной общине и современной семье. И там, и там действует принцип распределения по потребностям. Но коренное различие заключается в том, что первобытная община была обществом, а современная семья является небольшой ячейкой общества, базирующегося на отличных от коммунистических экономических связях.